Осень и Ветер

Но она просто лежит на столе, как мотылек, которого сунули в молотилку: сломанная и беспомощная.

— Наиль, все… — Маша берет меня за руку, пытается остановить, но я не могу.

Просто не могу.

Еще разряд. Мозг понимает, что это уже бессмысленно, но руки делают, потому что сердце верит.

— Все, все…

Медсестра мягко, но настойчиво, разжимает мои пальцы.

Я смотрю на пятна крови на скользком силиконе перчаток и мечтаю о том, чтобы вернуть время вспять и попробовать начать как-то иначе. Липкое противное чувство немощности заползает за шиворот и проникает в позвоночник, отравляя одним махом всего сразу.

Я мог ее спасти, если бы сделал что-то по-другому. Не знаю, что — сейчас перед глазами мелькают лишь обрывки воспоминаний, событий, сделанных минуту назад.

Экстренная операция — это всегда лотерея. И зачастую жизнь или смерть зависит от решения, которое принял хирург. Я всегда убеждаю себя, что выбираю самый оптимальный вариант: не самый правильный, а тот, который позволит подцепить пациента на крючок и зафиксировать его жизнь, чтобы потом медленно и без спешки сшивать его внутренние органы, вытаскивать обломки костей.

— У нее травма позвоночника, не совместимая с жизнью, — вкрадчиво говорит медсестра. — Странно, что вообще довезли живой."

"Я сглатываю страх. Противен сам себе, потому что не могу посмотреть в лицо девочки, чью жизнь судьба вверила мне в руки. Потому что за моей спиной спит и уже никогда не проснется девочка, которой я хотел читать «Хоббита», которую я хотел повести на первый звонок, которую уже никогда не дождется кот с кисточками на ушах по кличке Фей.

Мужчины не плачут и в моих глазах сухо, как в пустыне.

Но я кричу внутри себя. Так сильно, что глохну, цепенею, превращаюсь в сгусток агонии.

— Нужно сказать матери, — слышу голос Маши.

— Я… сам.

Понятия не имею, что ей сказать.

Но говорить ничего не нужно: Ева все понимает по моему взгляду. Между нами несколько метров сырого полутемного коридора, но я знаю — меду нами смерть Марины. И это больше, чем расстояние до Андромеды. Это больше, чем жизнь от начала и до конца, если бы мы двигались друг к другу со скоростью света.

На лице Осени нет совсем ничего. Только на миг я вижу в ее глазах вспышку — и … пустота. Как будто то был отблеск ее персонального ядерного взрыва. Она не истерит, не бросается в слезы, не кричит. Она лишь рассеянно обхватывает себя за плечи. И вдруг грузно наваливается плечом на стену. Я иду к ней, хоть знаю, что не должен.

— Ева… — Слова стынут на губах. Что я должен сказать? У меня нет слов утешения. У меня есть лишь боль, против которой я беспомощен как тот маленький хромоногий Наиль был беспомощен против собственной немощи.