Падение Рыжего Орка

Свой собственный. Ничейный.

Сейчас телефон треснет — так крепко он его сжимает. Позвонить. И голос ее услышать. А не услышит. Она не возьмет трубку. Она от него отвернется. Как отвернулся отец. И Тихон больше никогда… никогда ее не увидит. Зато — один. Сам. Свой. Ничей.

А вот и хрен!

Нет-нет-нет. Нееет. Не может быть так, чтобы он и во второй раз все испортил. Дан же ему был этот шанс. Этот второй раз. А он что? А он дурак, конечно. Но исправит. Да не может быть такого, чтобы нельзя исправить. Теперь ему не четырнадцать. Ему тридцать. Он взрослый. Он сильный. У него есть силы. И не отдаст. Не отпустит. Вернет. Не может быть, чтобы нельзя было вернуть.

Ну, гульнул. Да, скотина. Осознал всю меру и глубину. Больше не повторится. Правда. Честно. Он не верил в это даже тогда — в юности. Что кто-то поверит в это его дурацкое: «Я больше не буду». Но теперь-то все иначе. Теперь он умнее. Сильнее. И возможностей — вагон.

Цветы? Он купит ей цветочный магазин. И кондитерскую. И винный бутик. И машину купит — что она на своей смешной табуретке ездит. Купит ей хорошую дорогую машину. И золотые часы. И шубу. И кольцо с бриллиантами. Вульгарное и блестящее. Два кольца. Три.

Или — одно. Тонкое и золотое. Да, и даже так. И даже тонкое обручальное кольцо. На самый крайний случай. Если все остальное не сработает. Хотя бы пообещает.

Лишь бы вернуть. И он вернет. Во второй раз — сможет. А о том, что это невозможно, он думать не будет. Невозможного нет. Вот это он себе и должен повторять.

Кажется, засыпать с телефоном в руке, на экране которого открыт контакт «Варя», вошло у него в привычку.

Она проревела несколько часов. Даже предположить не могла, что человек способен плакать несколько часов подряд. С перерывами на туалет, попить водички и попытки успокоиться. И не какой-то абстрактный человек, а она сама, Варвара Самойлова, взрослая женщина и хирург, способна на такое.

Но слезы все текли и текли. Горло все сжималось и сжималось. Рыдания все душили и душили. И она плакала. Ревела. Всхлипывала. Какая-то часть мозга, не парализованная болью, понимала — это правильно. Это нужно сделать. Чтобы вышел гной из раны. Чтобы вытек яд. Слезами вымыть из раны грязь и инородные тела. А потом она проведет антисептическую обработку. Спиртом. Напьется — завтра или послезавтра. Потом зашьет. Забинтует. И будет жить дальше. Сможет. Сумеет. Уже делала так. Правда, во второй раз почему-то еще больнее. Ну, так сама виновата — нечего было самым мягким, самым уязвимым местом подставляться.

В три часа ночи Варя усилием воли заставила себя выпить валерьянки — ничего другого из седативных в доме не было. И легла спать. Пару раз еще всхлипнула. И неожиданно уснула.

Утром будильник вызвал самую настоящую, с трудом терпимую боль в голове.