Опергруппа в деревне

«Учебный» – это в том плане, что его проводил Митька, а мы с Ягой только подсматривали и конспектировали.

– Ещё одну плюшку, гражданин?

– Не-эт! Буду я говорить, галилеянин распогоненный, буду, тока не мучь более…

– А ну не раскрывать рот без разрешения! Бабуля старалась, сам Никита Иванович содействие в месилове теста оказывал, а вы вона как мало нас уважаете… Ну-кась, ещё одну!

– Смилуйся, царица небесная… (ням! чавк!) Уп… ить моченьки уже нет, а энтот ирод слугу твого верного погубить решил оскормлением… (ням!) Лопну же…

– А вот я вам чайком малиновым заполирую, – продолжал добрейшей души Митяй, впихивая в Филимона Митрофановича семнадцатую (или сорок вторую?) румяную плюшку. Назим за занавесочкой только успевал подносы менять.

Прошу понять нас правильно, общеизвестно, что дьяк идёт на контакт с милицией только под пыткой либо из личных корыстных интересов. А так мы на любом служебном расследовании легко отопрёмся – типа всего лишь потчевали дорогого гостя свежим печевом…

– Итак, гражданин, с какого рожна вас так к боярам Мышкиным попёрло?

– Да ить мимо же шёл!.. И чёй-то, думаю, теремок такой за забором загадочный, а вы мне руки крутить…

– Ещё плюшечку?

– Ах, к Мышкиным! – мгновенно вспомнил задержанный. – Дык с Мышкиным-то я, знамо дело, уж почитай месяц в тайной переписке состою. Государево дело! Ко дворцу царскому они вернуться намерены, на том и меня уговаривают – грамоты покаянные надёже-государю носить… Я и ношу, чё преступного-то?

– Митя, насчёт колодца уточни, – напомнил я, видя, что все наши подозрения к гражданину Груздеву тают, как масло в блинный день. Спрашивать про то, кто довёл моего напарника до попытки суицида, бессмысленно…

– Не был я там, – уяснив суть вопроса, твёрдо вскинул бородёнку дьяк. – Хошь, так побожусь, а хошь, запрос в Лукошкино дай, твой пёс Еремеев небось подтвердит. Ибо собственноручно мне в сей день и час загривок метелил нещадно, без вины виноватому! За что – не ведаю, а…"

"– …а без вины у нас Еремеев и комара не застрелит, – строго оборвала бабка и повернулась ко мне: – Не врёт он, Никитушка. Давай отпускать с извинениями. Охти ж, сама не верю, что таковые слова крамольные произнесу… Отпустить… с извинениями… и кого? Фильку-прощелыгу!

Если наша эксперт-криминалистка логично рассчитывала, что после таких слов дьяк ударится в ответные оскорбления и даст нам повод для задержания, – её план рухнул с треском… Филимон Митрофанович лишь состроил мученически-страдальческое лицо и скромненько промолчал. Яга насупилась, а толку? Я кивнул Митяю: развязывай! Освобождённый дьяк шагнул поближе ко мне и с наслаждением оттопырил волосатое ухо…

– Извините, гражданин. Вы свободны, – картонным голосом пробурчал я.