Операция «Слепой Туман»

Сегодня я наконец решилась и подошла к Одинцову с просьбой разрешить мне повидаться с Позниковым. Тот внимательно посмотрел на меня и спросил:

Я достала из кармана очки, заботливо мной подклеенные.

— Хочу передать ему вот это.

Одинцов усмехнулся; прищурившись, он переводил взгляд с моего лица на очки и обратно — и такие пронизывающие у него были глаза, что мне стало не по себе, хоть и совесть моя была чиста. Я вовсе не считала грехом сочувствие человеку.

— Ладно, Алла Викторовна, — сказал он и, подозвав одного из своих подчиненных, сказал тому пару слов. Парень сказал «Есть!», Одинцов кивнул мне — мол, следуй за ним; и мы стали спускаться вниз. Там, в самом дальнем конце коридора, находилась маленькая каюта (предназначенная, очевидно, как раз для таких целей), где и держали Позникова.

Парень отомкнул замок и вошел, я следом за ним. Виктор Никонович сидел на узкой железной койке, уперев локти в колени и уронив на ладони лицо — поза его выражала горестную задумчивость.

— Арестованный! К вам посетитель. — Резкий голос провожатого заставил Позникова вздрогнуть и поднять голову — подслеповато щурясь, он воззрился на нас.

— Можно мне пять минут поговорить с ним? — обратилась я к солдатику.

Тот оценивающе глянул на Позникова, затем на меня, и, видимо, решив, что никакая опасность со стороны арестованного мне не грозит, кивнул, сказав, что постоит в коридоре.

— Здравствуйте, Виктор Никонович… — Я подошла и осторожно присела на самый краешек койки.

— Здравствуйте, Алла Викторовна, — пробормотал тот, моргая на меня своими близорукими глазами. Выглядел он жалко. Нос распухший, под глазами круги, а цвет лица изжелта-бледный. Волосы на макушке топорщились нелепым хохолком, делая его похожим на большую печальную птицу.

— Вот ваши очки, — я достала из кармана и протянула ему означенный предмет.

— Я думал, их растоптали… — с явным облегчением произнес он и, подышав на стекла и аккуратно вытерев их краем рубашки, водрузил себе на нос. — Спасибо, Алла Викторовна… — Затем он снял очки, повертел их в руках, разглядывая, — стекло подклеили… — он вздохнул. — Вы очень добры, Алла Викторовна… Но, наверное, не стоило так заботиться о такой швали как я…

Он снова надел очки и теперь смотрел прямо перед собой, полный невеселых дум. Но я успела обратить внимание, что глаза у него большие, карего цвета — я бы даже сказала, красивые — а ведь я никогда раньше этого не замечала! Мне не было дела до цвета глаз моих коллег, как, собственно, не было дела и до них самих. И вот теперь меня беспокоило неприятное чувство, что, может быть, во мне самой было недостаточно чуткости и душевного тепла, раз я всегда чувствовала себя такой одинокой? Ведь я не умела быть открытой и искренней с людьми.