Опасная красота. Поцелуи Иуды

Очевидно, меня показали им, потому что именинник хотел похвалиться новенькой игрушкой…

А впрочем неважно, уже неважно, потому что Игнацио Касимиро усадил меня на свои костлявые колени и спросил:

— Хочешь сладкого, Ника?

Святые небеса, нет, я не хочу! Ни сладкого, ни того, что последует за ним! Я думала, что у меня получится, а я не могу, не могу!

Но он хотел, чтобы я ответила «да», поэтому я ответила «да».

Положив потную ладонь на мое колено, мужчина взял на серебряную ложку желтоватый крем с торта, который я ему поднесла, и протянул к моим плотно сомкнутым губам.

— Все это пугает тебя, да, детка? — с заботой спросил Касимиро, а его проворные влажные пальцы, напоминающие лапки паука, уже были у меня между ног. — Расскажи мне немного о себе? У тебя есть папа и мама?

— Я живу с бабушкой, — зачем-то сказала правду я, хотя он явно ждал от меня какого-то другого ответа и другого тона.

И лишь только я открыла рот, как в нем тут же очутилась холодная серебряная ложка с затейливым черенком в виде сложного лепестка с рубином посредине. Крем оказался приторным и жирным — я проглотила его, с трудом сдержав рвотный позыв.

Он кормил меня тортом с ложечки и возбуждался от этого, как-то нехорошо, болезненно возбуждался, поглаживая свой вздыбленный член, который как-то незаметно достал из ширинки. Скосив глаза, я увидела на головке засохшую мутную беловатую каплю и тут же отвела взгляд.

— С бабушкой — это хорошо, с бабушкой — это просто замечательно, — приговаривал мужчина, обмазывая член той же самой ложкой, с которой кормил меня.

Глаза из крема, нос из крема, улыбка из крема — с крайней степенью потрясения я поняла, что он изобразил на своем половом органе нечто вроде лица.

— Почему ты такая сухая? Боишься? Сейчас мы немного увлажним тебя, — пробормотал Игнацио Касимиро и, облизав свои маслянистые пальцы, полез ко мне в трусы. — Для тебя это в первый раз, но ты не бойся, я буду очень аккуратен с твоей маленькой девственной дырочкой… Хочешь потрогать мою игрушку? Он тебе нравится?

Он был мне омерзителен. Весь — от этих присюсюкивающих интонаций гнусавого голоса до головки члена, по которой тек подтаявший крем, смешавшийся с его какими-то уж слишком обильными, творожистыми выделениями.

Я не смогу! Нет, не смогу больше и секунды выдерживать его прикосновения, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к его половым органам. И даже не потому, что, скорее всего, он чем-то болен…

Я не смогу, пусть если бы на его месте оказался любой другой — даже какой-нибудь писаный красавец.

В моей жизни есть только два мужчины. Этого мне и так хватает с лихвой.

Вместе с этим осознанием пришло неимоверное облегчение.