Иван Опалин

Я не бросаю людей, которые мне помогли. — Авилов молчал, и лишь выдвинув обойму, проверил, заряжена ли она. — Слушай, Андрей… то есть Николай. Я понимаю, тебе плохо. Я все понимаю. Ты думал, ты найдешь ее, и все вернется. А я знал, что так не будет. Я просто не хотел говорить. Потому что есть дорожки, с которых нельзя свернуть. Извини, у меня нога болит адски, я, может, плохо формулирую…

— Я ее потерял, — сказал Авилов. — И теперь уже навсегда.

— Ты не сейчас ее потерял. Ты давно ее потерял. Она свой выбор сделала, и это было не вчера. Только не говори мне, что он ее заставил, что она его испугалась. Они почти десять лет были вместе, значит, друг друга стоили. И ты в этом не виноват. Не глупи. Это уже в ней сидело, а потом вылезло.

Игрок застыл с револьвером в руке, и Опалин начал злиться.

— Черт возьми, при ней твоих родителей убивали! Как потом убивали моих товарищей… Ладно, их ты не знал, но твои отец и мать, самые близкие люди на свете — неужели ты мог забыть? Как бы ты ей в глаза смотрел? Или что? Простил бы? Даже это простил?

— Она была такая хорошая девушка, — ответил игрок все тем же невыносимым, мертвым голосом. — Ничего ты не понимаешь, Ваня. Ничего.

— Я понимаю так, что жизнь длинная. Тебе сейчас плохо, это я вижу. Но время пройдет, и ты обязательно встретишь кого-нибудь, — Авилов дернулся. — Да, встретишь! Нормальную девушку, ради которой тебе захочется жить. И семья у тебя будет, и дети, и все, что полагается. А сейчас ты пустишь себе пулю в лоб — и что? Будешь валяться в этой убогой сторожке, потом гнить до вскрытия в каком-нибудь сарае, потому что моргов в округе нет… И рядом будет гнить Ларион и его шестерки. Ну зачем тебе такая компания?

— Ваня, — вяло попросил игрок, — заткнись. — Но по подергиванию мускулов лица Опалин понял, что его слова задели игрока за живое.

— Ты же храбрый человек, Коля. Вот так сдаваться — это… это слабость, вот что. Это несправедливо. Черт возьми, зачем?..

— Может, затем, что я просто жить не хочу? Не соблазняет меня то, что ты говоришь, — игрок вздохнул. — Какие-то будущие женщины, которые мне не нужны, разговоры о том, что я не имею права на слабость… Ты все это придумал, потому что боишься остаться тут один, с больной ногой. Ну так и скажи.

— Нога тут ни при чем. Я бы и со здоровой ногой убеждал тебя не делать этого. Так нельзя.

— Что нельзя? Распоряжаться своей жизнью так, как я считаю нужным?

— Нет. Сдаваться. Ты же не только себя предаешь — ты родителей своих предаешь, которые наверняка хотели бы, чтобы ты жил. Всех, кто тебя ценил, для кого ты что-то значил. Надо бороться. А распускаться нельзя. Что бы ни происходило. Думаешь, мне легко было, когда я с моей ногой от сарая полз сюда? Но я же не жалуюсь. В жизни нельзя сдаваться. Никогда.