Иван Опалин

Жуть просто! Ты газеты читаешь? Не читаешь? Не нравится? А мне наоборот, очень нравится. Ты ее любишь?

— Кого? — растерялся Авилов.

— Раз пришел, значит, любишь, — пояснил главарь, кивая на лежащую в постели рыжую женщину. — Так я мыслю. Ну что? Сыграем на Соньку? Выиграешь — забирай ее. Проиграешь — извини, деньги мои. Я человек бедный, — добавил он с адской ухмылкой. — У меня деньги не водятся.

Он скользил по тонкой грани между авторитарностью и шутовством — и, как видел Авилов, наслаждался своей ролью. Двое бандитов угодливо захихикали. Еще двое отправились за бильярдным столом, пятый маячил за спиной игрока. Нож был у Авилова за голенищем и, если бы речь шла только о нем, он зарезал бы Лариона и попробовал сбежать; но он не мог оставить свою Олю с этими людьми, сколько бы она ни твердила ему, что той Оли больше нет. Боком в узкий проем внесли стол и поставили его, потом кто-то отправился за керосиновыми лампами, а кто-то принес шары и прочие бильярдные принадлежности, включая мел. По его виду Авилов сразу понял, что Стрелок не соврал, когда сказал, что любит баловаться игрой.

— Ты так и будешь играть в шубе? — поинтересовался Ларион.

Признав его правоту, Авилов разоблачился и одернул манжеты.

— Тут на столе крошки, — сказал он, внимательно осмотрев зеленое сукно, — их надо убрать.

— Серьезный человек, — пробормотал Стрелок, натирая мелом кий, и повернулся к лежащей женщине. — Не пойму, как ты его на меня променяла.

— Ты же знаешь, что ты настоящий мужик, а он так, — ответила она, вспыхнув. Ларион вскинул брови, как будто услышал нечто, заставшее его врасплох, и отвернулся. Лицо у него было подвижное, как у актера, и в точности как у актера выражало вовсе не то, что он действительно думал или чувствовал. Шрам сбоку на шее шевелился всякий раз, когда он поворачивал голову; говорили, что кто-то когда-то пытался перерезать ему горло, но не успел завершить свое дело. Этот высокий брюнет, чисто выбритый, с тонкой талией и косой саженью в плечах, мог показаться медлительным, когда хотел, и мог даже изобразить тугодума — но крайне опасно было бы доверять подобному впечатлению. На нем был черный свитер (Авилов впоследствии задавался вопросом, не связала ли его Оля), а штаны галифе и высокие сапоги придавали ему молодцеватый, полувоенный вид. Красавцем его, пожалуй, нельзя было назвать, но женщинам он нравился. Когда он ходил вокруг стола, Оля (даже в мыслях Авилов не мог называть ее Сонькой) жадно следила за каждым его движением. Но вот партия кончилась: игрок завершил ее чрезвычайно эффектным ударом и, само собой, выиграл. Ошеломленные бандиты молчали. Они достаточно разбирались в бильярде, чтобы понимать, что Авилов показал класс, и в то же время явно опасались гнева своего главаря.