Иван Опалин

Здесь, в коридоре, было слышно, как в зале играет оркестр, и Опалин немного успокоился. Подойдя к ближайшей двери, на которой не было никаких надписей, Леля постучала в нее согнутым пальцем и толкнула створку.

— Сидор Михалыч! Тут к вам гражданин, — задорно прокричала она. — Митя велел доставить, сказал, вы его ждете. Я могу идти?

— Ступай, — ответил изнутри глуховатый голос. Опалин прошел в кабинет, и певичка закрыла за ним дверь.

Глава 16

Сидор и Савва

В небольшом кабинете тускловато горела лампа, и свет ее отражался на начищенном боку громадного самовара, стоявшего в углу. Возле самовара в удобном кресле сидел, широко расставив ноги, плечистый гражданин лет 55 с пышными усами. На растопыренной пятерне он держал блюдечко и с шумом прихлебывал оттуда чай.

За столом напротив двери сидел другой гражданин, помоложе — с маленькой головой, покрытой редкими русыми волосами. Усы у него тоже имелись, но попроще, а на правой руке, которой он лениво листал какую-то книгу, судя по ее виду, бухгалтерскую, выделялся негнущийся большой палец.

""Так… это, значит, Сидор Михалыч Ярцев, — сообразил Опалин. — А чай пьет, должно быть, хозяин, Савва Кутепов"".

— Ничего я из твоей записки не понял, — сказал Ярцев брюзгливо, захлопывая книгу и вонзая в Опалина холодный, изучающий взгляд. — Наперед тебя предупреждаю: если вы там в угрозыске задумали какую штуку против меня, вот свидетель, Савва Борисыч. — Он кивнул на хлебавшего чай гражданина. — Я законы знаю…

Из этой осторожной, но не слишком связной речи Иван понял, что Ярцев его побаивается, и воспрял духом. Но тут до его уха донесся топот из коридора, и в кабинет сунулся один из зрителей, которого Опалин раньше видел в бильярдном зале. Физиономия вновь прибывшего сияла непередаваемым удовольствием.

— Там Щеголь петербургского фраера уделал вчистую, — выпалил он, блестя глазами, — что же вы? Такое зрелище!

Город Петроград, бывшая столица, недавно сделался Ленинградом, но название это еще не прижилось, и многие упорно величали его Петербургом — хотя так он именовался вообще, можно сказать, в незапамятные времена, еще до войны с немцами, которая перевернула все вверх дном, вознесла тех, кто был никем, и смахнула, как пыль, тех, кто воображал, что только они одни что-то значат в этом мире.

— Зрелище, зрелище, — хмыкнул Ярцев, косясь на Опалина, — ты вот что: если они снова станут играть, поставь за меня пятьсот. Понял?

— На Щеголя?

— А на кого ж еще?

Гость, должно быть, понял, что он явился некстати, быстро пробормотал, что все сделает, и скрылся.

— Дел у меня невпроворот, — буркнул Ярцев, насупившись. Брови его нависли низко, и когда он хмурился, то становился особенно неприятен. — Ладно. Как тебя зовут-то?

— Опалин. Иван Опалин.