Иван Опалин

Избавься от него, слышишь? Лучше всего так, чтобы его никогда не нашли.

И посетитель прошел во внутреннее помещение — примерять новую рубашку, которую ему предложил владелец заведения.

Глава 13

Выстрелы в ночи

Генерал в лоск пьян… Спектакль отменяется!

Из фильма «Дом на Трубной» (1928)«Милая мама и дорогие мои домочадцы!

Пишу, чтобы вы знали, что со мной все хорошо. Недавно мы снимали погоню одного автомобиля за другим. Было очень весе…»

Не дописав слова, перо споткнулось и выдало чепуху.

Федя Лавочкин чертыхнулся. Из коридора раздался отчаянный рев.

— Федя! Федя, ты у себя?

— Меня нет! — пискнул Федя в ответ, покрываясь липким потом ужаса. Он слишком хорошо знал, что означал этот рев и что неминуемо должно за ним последовать.

— Федя! — провыло существо в коридоре. — Федя, открой!"

"Вой сопровождался такими звуками, словно кто-то скреб когтями дверь, пытаясь прорваться внутрь. Возникало впечатление, что действительность плавно дала крен в сторону фильма ужасов.

— Не открою, — решительно промолвил Лавочкин, обращаясь исключительно к чернильнице.

Он сдвинул брови и сделал вид, что его интересует только письмо домой; но теперь, как назло, ни одно слово не лезло в голову.

— Федя! Трубы горят! Дай мне три рубля! Я же знаю, у тебя есть… Федя! Да будь же ты человеком…

— Лёня, иди к черту! — заорал выведенный из себя Лавочкин. — Ничего я тебе не дам! Ты все пропьешь!

Дверь ответила коровьим мычанием.

Судя по всему, художник Усольцев сегодня страдал от особенно сильного похмелья.

— Ты сам пьяница! — донеслось из-за двери. — Два рубля…

— Нет!

— Федя! Ты гениальный актер!

Лавочкин открыл рот. К подобной стратегии вымогательства он оказался не готов.

— Самый лучший! — клялся человек за дверью. — Самый… ик… неповторимый!

— Лёня, — с тоской в голосе проговорил Федя, — пойди к себе и проспись. — Свободной рукой он меж тем уже нащупывал бумажник, но тут же опомнился.

— Федя! Ты великий артист! — умасливал его художник из коридора.

— Хоть и великий, а денег не дам, — слабо пролепетал Лавочкин.

— Лучше Чаплина!

— Не да…

— Лучше Китона! Лучше, чем Пат и Паташон[53], вместе взятые…

— Ты все врешь! — прокричал Лавочкин срывающимся голосом, собирая остатки воли в кулак. Но воля таяла, как масло, да и кулак тут был просто риторической фигурой.

— Федя! Как ты можешь сомневаться… — заискивал Усольцев за дверью. — Ты величайший артист на свете!

— Я велича… — повторил комик, как загипнотизированный.

— Федя! — взвыла дверь.