Иван Опалин

В связи с этим гример Пирожков вспомнил, как ему однажды летом девятнадцатого года приснилось, что Красная армия уберется из Ялты — и натурально, они вскоре убрались, да только потом вернулись.

— Ах, какие вы вещи рассказываете, — вздохнул парикмахер Фрезе, качая головой, — как бы не вышло чего, — прибавил он вполголоса.

Это был немолодой, сутулый, похожий на стертую монету человек, и никто, глядя на него теперь, не поверил бы, что в молодости он был заводилой, душой компании и первым весельчаком.

Однажды жизнь крепко взялась за него, она била его и била до тех пор, пока не выколотила вчистую веселье, и молодость, и задор, и все, на что он был способен теперь — ежиться, вздыхать и нервно озираться, если кто-то в его присутствии произносил что-нибудь этакое.

— А у тебя бывали вещие сны? — спросил реквизитор у присутствующего при разговоре Опалина.

Тот прихлопнул комара, который сел на шею с намерением поживиться кровью лжерепортера, и с отвращением ответил:

— Не-а.

— А мне снился сон, — объявил Щелкунов. — Перед землетрясением. Я увидел, как мебель пляшет. А на другой день было три сильных толчка, и гул в городе слышали, как от броневика.

— Какой, к чертям, броневик — грохот был гораздо сильнее, — вмешалась Валя Дружиловская, вынимая изо рта папиросу. — У меня дома часы с маятником остановились и трещины по штукатурке пошли.

— Книги падали из шкафов, — кивнул Фрезе, вспоминая.

— В Севастополе каменный крест с церкви упал, — добавил всезнающий Пирожков. — На Морской улице…

— А море-то, море какое было? — вскинулся реквизитор. — Штиль, и вдруг налетел вихрь… Рыбаки рассказывали, что видели зыбь, и вода словно кипела…

Маленький подвижный Щелкунов вертелся на месте, блестел черными глазами, улыбался Вале, перечислял подробности, и Опалин приуныл.

Чего только он не наслышался за последние дни — окружающие, не стесняясь его присутствием, обсуждали жену режиссера, невесту Еремина, наряды Гриневской, гонорары известных коллег, занятых на других проектах, или, как сейчас, землетрясение, но имя Саши Деревянко всплывало в разговорах крайне редко.

Опалин вспомнил, как вытаскивал из петли Сашину мать, и потемнел лицом. Никто из съемочной группы не пришел на похороны помощника оператора, ни один человек.

Ни один.

Может быть, поэтому Иван никому из них не доверял и постоянно держался начеку. Он не замечал ничего подозрительного, но что-то, что таилось в самой глубине его, — инстинкт, обострившийся от работы, подчас сравнимой с хождением по острию, упорно нашептывал, что он на верном пути — и все же что-то упускает.