Иван Опалин

 — Ах, как прав был покойный Думбадзе, когда… Помнишь, после того, как в его карету бросили бомбу и промахнулись, он велел облить керосином дом, откуда кидали бомбу, и сжечь его…

Он заскрежетал зубами, ероша свои редкие волосы.

— Мало! — кричал бывший либерал, возбуждаясь все больше и больше. — Мало сжигали, мало расстреливали… Вот и имеем теперь… то, что имеем!

Он погрозил кулаком окну и рухнул на диван в совершенном отчаянии.

Варвара Дмитриевна тихо плакала.

Но все проходит, прошло и это.

Исчез Лукомский, смылся на одном из врангелевских пароходов вместе со своей любовницей, бывшей подругой жены, бежала за границу дочь вместе с мужем — офицером штаба, умер от тифа сын-гимназист, а Варвара Дмитриевна осталась. Она была уверена, что вскоре тоже умрет, но не умерла. И ей пришлось одной налаживать жизнь, или, вернее, некое ее подобие.

Она подрабатывала тапером в рабочем клубе, сопровождая игрой на разбитом пианино немые фильмы, а летом, разгородив надвое остававшуюся у нее комнату — впрочем, довольно просторную, — сдавала закуток приезжим.

Правилом Варвары Дмитриевны было — только женщины или семейные пары, и никаких детей. Но у мироздания, похоже, были свои правила, главным из которых было во всем противоречить Варваре Дмитриевне и ни в чем не давать ей спуску.

Самые благопристойные женщины, едва переступив порог ее дома, тотчас пускались во все тяжкие и заводили шашни с местными альфонсами, а семейные пары, которых Лукомская пускала к себе, неизменно оказывались скандалистами, неплательщиками или просто жуликами.

После того как к ней из-за очередных постояльцев нагрянул глава местного угрозыска, Варвару Дмитриевну долго трясло.

— Что, мать? — весело кричал Парамонов, если встречал ее после этого инцидента где-нибудь на улице. — Опять жулье к себе пустила? Контрреволюцию мутишь? Ну-ну!

Варвара Дмитриевна жалась, лепетала:

— Ах, ну что вы, гражданин… — чем страшно забавляла краснолицего, экспансивного собеседника.

Он был уверен, что его слова — всего лишь хорошая шутка, а Лукомская после таких разговоров долго не могла сомкнуть глаз.

И тут в разгар сезона возле ее дома объявился совершенно неподходящий гражданин.

Во-первых, он был непозволительно молод — ему, вероятно, не сравнялось и двадцати. Во-вторых, у его виска красовался чудовищных размеров рубец, придававший своему обладателю вид, прямо скажем, наводящий на размышления.

— Вы сдаете угол? — лаконично спросил гражданин у Варвары Дмитриевны, даже не удосужившись поздороваться.

— Дело в том, что я… — залепетала она, конфузясь.

Она не умела отказывать, а молодой человек без вещей не внушал ничего, кроме подозрений.