Иван Опалин

Он вспомнил рассказы Маши о людях, которые ставили театр выше всего в жизни и ломались, оставшись не у дел. На ум ему пришли подававшие надежды танцовщики, которые после травмы оказывались никому не нужными и кончали с собой, балетмейстер Горский[31], который сошел с ума, и бывшие балерины, бездетные и одинокие, которых никто не хотел знать. Неожиданно Иван услышал слабый шорох и насторожился, но это оказалась всего лишь мышь, которая с писком умчалась прочь.

Дверь балетной канцелярии была заперта, Опалин подергал ручку и почувствовал себя дураком. В театре никого не было, и вообще, он опоздал. Но для очистки совести он решил, что не уйдет, пока не убедится, что в репетиционных залах никого нет. Ивану было известно, что Вольский допоздна мог отрабатывать элементы, которые у него не получались.

«А вдруг он и впрямь где-то там с ней?..»

Не удержавшись, он по пути заглянул в зрительный зал. Тьма съела сцену, ложи превратились в сгустки мглы, но даже в темноте было видно, как поблескивают подвески огромной люстры, похожей снизу на диковинный хрустальный цветок."

"Он подумал, что люди, которые выступают на этой сцене, должны чувствовать особое, ни с чем не сравнимое счастье; но ни одного из тех, с кем он сталкивался в театре, он не мог назвать счастливым по-настоящему. Елизавета Лерман мучилась, потому что ее слава ушла; Вольскому на пятки наступал молодой премьер; и даже Ирина Седова не могла считать себя в безопасности, если вдруг какая-нибудь ловкая девица из кордебалета уведет у нее маршала. Может быть, они были счастливы только во время своих выступлений, когда звучала дивная музыка и зал гремел от аплодисментов, встречая их, но вне сцены им приходилось куда труднее, чем, например, ему или Маше Арклиной из балетной канцелярии.

«Опять я начинаю фантазировать, — подумал Опалин, усмехаясь. — Сцена — это просто доски, и они выходят на нее, как выходили бы на любую другую сцену… И что за глупость думать, что у них какие-то особенные трудности — я встречал людей, которые теряли своих близких, теряли детей, и их потери были куда страшнее, чем все переживания балетных, вместе взятые…»

Но он привык быть честным с собой; себе он мог признаться, что не понимает их мира, не понимает их самих — и, может быть, не хочет понимать. Он уважал их за трудолюбие, но то, что они называли своим искусством, казалось ему все же чем-то неестественным, устаревшим и безнадежно далеким от реальности.

«Пыльная позолоченная коробка, и на сцене раскрашенные фигуры в нелепых нарядах машут ногами и руками… Какой в этом смысл? Да ровным счетом никакого. Как писали раньше в газетах, балет — пережиток прошлого… Это не то, без чего нельзя прожить».