ОНО

Она относилась к этим показам как к своему главному в некотором смысле экзамену, где ее будут аттестовывать немилосердно строгие учителя. В такие минуты люди представлялись ей какими-то безликими существами. У них не было лиц, зато были авторитет и власть.

Вот и теперь широко раскрытые глаза свидетельствовали о нервозности в присутствии авторитета. Нервозность не просто читалась на ее лице, она окружала ее, создавая вокруг почти зримую ауру, некий заряд высокого напряжения, отчего Бев казалась еще привлекательней и в то же время опасней для него, Тома, гораздо опасней, чем за все годы их совместной жизни. Это не могло не пугать Тома: в эти минуты раскрывалась ее подлинная, главная сущность, столь не похожая на ту, которую культивировал в ней Том.

У Беверли был возмущенный и одновременно испуганный вид. Она заметно оживилась, на лице появилось какое-то безумно-радостное выражение. На щеках вспыхнул нездоровый румянец, но под нижними веками остались две чистые белые полоски: казалось, это вторая пара глаз. Кожа на лбу отливала кремовым цветом.

У нее во рту по-прежнему была сигарета, только теперь она торчала вверх: можно подумать, Беверли подражала Франклину Рузвельту. Ох, эта сигарета! При одном ее виде Том чувствовал, как его зеленой волной захлестывает тупая ярость. Где-то в отдаленных уголках его памяти сохранилось смутное воспоминание.

Как-то ночью из темноты Беверли вдруг обратилась к нему и произнесла вялым, невыразительным голосом: «Как-нибудь ты захочешь меня убить, Том. Ты знаешь об этом? Как-нибудь ты захочешь зайти слишком далеко, и тогда конец. Ты сорвешься и лопнешь». Он ответил тогда: «Делай, как я хочу, Бев, и этот день никогда не наступит».

Теперь, не успела еще ярость вытеснить в его сознании все остальные чувства, Том подумал: а может, этот день уже наступил.

«Сигарета! Черт с ним, с этим звонком, чемоданом, со странным, диким выражением лица! Итак, я займусь сигаретой. А после урока трахну ее в постели. Ну а потом можно обсуждать все остальное. Пока это не так уж важно».

— Том, — проговорила она. — Том, я должна…

— Ты куришь, — перебил он. Голос его, казалось, доносился издалека, будто из хорошего радиоприемника. — Ты, похоже, забыла, детка. Где ты их прячешь?"

"— Смотри, я сейчас ее потушу, — ответила она и направилась к двери ванной. Бросила сигарету в унитаз; даже с того места, где стоял Том, он видел на фильтре следы ее зубов. «Фс-с-с», — раздалось шипение. Бев вышла из ванной комнаты. — Том, это звонил один старый друг. Очень давнишний. Я должна…

— Помолчи! Если что-то ты и должна, так это помолчать. Заткнись, что я сказал!

Он хотел увидеть на ее лице страх — страх перед ним, но такого страха не увидел. Страх был, но вызван он был телефонным звонком, а такого страха быть не должно.