Она - новенькая

Но меня опять будят и будят…

В определенный момент мне становится легче. Просыпаюсь в тишине. Жара нет, но чувствую слабость. Присаживаюсь, спуская ноги с кровати. Осторожно приоткрываю глаза. Рефлекторно прищуриваюсь, чтобы сфокусировать взгляд. Окна закрыты чем-то белым, наверное, жалюзи. Рассматриваю свои руки. Они кажутся мне слишком большими и расплывчатыми. Глаза не зудят и не болят.

Закрываю их, чтобы сориентироваться — где ванная комната. Ориентироваться с помощью зрения и по тактильной памяти, оказывается, мешает друг другу. И мне пока проще пользоваться привычным методом, а не надеяться на весьма сомнительное видение пространства.

Не знаю можно ли мне умывать глаза водой из крана. И, почистив зубы, решаю не рисковать.

— Яна!

— Я здесь, — придерживаясь за стену, выхожу из душевой.

Петр Семенович проводит еще один осмотр.

— Поздравляю! Твои глаза выжили. Но больше такого будь любезна не допускать.

Такого я больше точно не допущу. Отмахиваюсь от ноющего болючего чувства в груди. Я решила не думать об этом, не вспоминать, не возвращаться в эту ситуацию. В эту школу. В этого человека. Не хочу!

Я вижу, это главное. Но почему так плохо?!

— Я почти ничего не вижу. Только свет, и все остальное — как пятна.

— Это уже не сетчатка, это — глазные мышцы. Тебе предстоит долгая реабилитация. Идеального зрения, мы добьемся вряд ли. Но огромное количество людей ходит в линзах и живет полноценно.

— А можно мне тогда линзы?

— Нет. Пока, только очки.

Достает чемоданчик. Он выглядит как темный овал для меня. Но по щелчку, и тому, как он открывается, я достраиваю картинку. Достает мне очки. Линзы бликуют от света.

— Три диоптрии. Выше пока нельзя.

Надеваю. Пятна на его лице превращаются в чуть размытые глаза, я различаю черты лица. Но все, что дальше метра я вижу все также размыто.

— Здравствуйте. Приятно Вас видеть, вынужденно натягиваю улыбку.

— А мне как приятно, что ты видишь!

Он дает мне еще несколько ценных указаний. Уходит.

Разглядываю снова руки, стоящую рядом стойку от капельницы, свой телефон. Там тьма пропущенных от Аси и Риты. Буквы кажутся мне незнакомыми. Как ужаленная поспешно кладу его обратно на тумбочку. Ужаленная куда-то в солнечное сплетение. Там камень. Он не растворяется.

Ася и Рита здесь не причем. Но я не хочу касаться никак Шагалова. А они — это словно тоже немного он.

Снимаю очки, ложусь лицом к стене. Нет сил радоваться зрению. Мой камень внутри тяжелеет. Я блокирую все мысли о том, из-за чего.

— Яна?

Голос отца. С ним тоже нет желания общаться. Ни с кем не хочу. Хочу снотворное. Мне давали, я знаю. Не могла спать в первые дни.

— Ты не хочешь мне рассказать, что произошло?

— Нет, не хочу.

— Тебя кто-то обидел?

— Нет.

— С кем ты ушла?

— Я одна ушла.