Она – его одержимость

Умом я понимаю, что врач не виноват, что на него надавили, но… Сейчас мне выть хочется от несправедливости этого мира. От того, что взрослый человек вплел мою больную маму в нашу «разборку». Сейчас у нас нет времени, чтобы искать другую клинику и врача, который будет вести ее лечение. А, значит, выход только один…Мое сердце категорически против! Но что я могу сделать?..

– В какой она палате?

– В пятьсот пятой.

Ни слова больше не говоря, разворачиваюсь и иду на выход. Но у самой двери я останавливаюсь и все же задаю вопрос с последней надеждой:

– В этой больнице ее совсем не будут лечить?

По затягивающейся паузе понимаю, что подтверждаются худшие опасения.

– Кира, мне очень жаль…Но поймите, на руководство тоже надавили сверху…Я всего лишь пешка…

Выхожу из ординаторской, с силой захлопнув дверь. Я понимаю. Еще как понимаю. Потому что я точно такая же пешка, которой пожертвовали в угоду ферзю.

Аккуратно открываю дверь в палату и, еще не зайдя, уже хочу развернуться и бежать отсюда. Потому что тут пахнет безысходностью. Смертью. И кажется, что эта старуха с косой стоит сзади и дышит в затылок.

Мама сидит ко мне спиной, слегка сгорбившись. Ее узкие плечи опущены, а вся поза говорит о том, что она все понимает, что бы ей там не наговорили. Она приняла всю ситуацию и сейчас просто ждет своего конца.

Слезы душат меня, но я силой воли загоняю их обратно. И все равно мне удается лишь негромко и жалобно позвать ее:

– Мам…

Она тут же оборачивается, и растягивает потрескавшиеся губы в улыбке. Да, болезнь не пощадила ее: она постарела лет на десять, в ее некогда шикарных волосах проблескивает седина, а лицо испещрено морщинами. И пусть! Все равно она для меня самый близкий и родной человек. А болезнь мы обязательно победим. Мама будет жить! Даже ценой моего собственного счастья.

– Кирочка, солнышко, – она тянет ко мне руки, и я немедля бросаюсь к ней в объятия.

– Как ты, мам?

– Все хорошо, котенок. Только домой очень хочется…

По ее жалобному взгляду понимаю, что это из-за того, что она оказалась в этой палате. И немудрено: она рассчитана на четверых, все оставшиеся три койки заняты, и пациенты очень тяжелые. Кто-то стонет от боли, кто-то наполовину перевязан…и пахнет тут соответствующе.

– Нельзя, мам. Ты же понимаешь, у нас лечение. Насчет палаты не переживай. Это досадное недоразумение. Я уже всем всыпала по первое число, сегодня вечером, ну, или край завтра тебя уже переведут обратно. Ты должна выздороветь! И жить!

– Ох, солнышко…Моя девочка, – мама со слезами на глазах нежно гладит меня по волосам и шепчет: – Ты так дорого за это заплатишь…

Она как будто понимает, чего мне это будет стоить. Как будто видит всю ту вселенскую грусть, которую я безрезультатно пытаюсь утопить внутри себя.