Он и Я

— Ерунда, — сглатываю, стараюсь адекватно звучать. — Он постоянно с отцом… И часто ночевать остается. Разве жена бы такое терпела? — при мысли об этом меня окатывает жгучим жаром.

Каринка щурится и вульгарно чавкает жвачкой.

— И чего ты так раскраснелась, волчица?

— Ничего не раскраснелась… Жарко…

— Угу, — ухмыляется от уха до уха. — Даже если жены нет… Что, он и вечером не отлучается? Пф-ф, чтобы кого-то трахнуть, ему целая ночь не нужна. Сечешь? — надувает огромный пузырь.

Пальцем его протыкаю.

— Все забываю, что ты универсальный эксперт!

— Но-но! Аккуратнее с ближайшей родней.

— Поговори, — бормочу приглушенно, — с балкона тебя сброшу, и по родне.

— Правда задела, значит, — снова лыбится, как полоумная идиотка.

— Ничего не задела… Вали, давай, к себе. Надоела!

— Я-то свалю… А ты что делать будешь?

Не желая смотреть на ее ехидную морду, отворачиваюсь и отхожу в самый угол длинного балкона. Вновь неосознанно Тарского ищу. Он поднимает голову. Приличное расстояние не мешает разглядеть выражение лица — озабоченно хмурится. Поднимая руку, очередную команду отдает. То ли у него проблемы с жестикуляцией, то ли у меня — с распознаванием знаков, не понимаю, что ему нужно.

Машу ему рукой, в надежде, что он, назло Каринке, поприветствует в ответ. Ни черта подобного, конечно же… Слышу со стороны сестры глухой хлопок и тихий булькающий звук. Считаю секунды до того, как эта дурочка хохотать начнет.

Вместо этого застывшую тишину прорезает грубый выкрик Тарского и громкий шлепок валящегося рядом со мной тела.

Он горланит: «Ложись».

Едва это понимаю, приседаю и прижимаюсь к теплой плитке. Малышева молодец, быстрее сориентировалась.

Почему молчит? И не шевелится? Говорить ведь можно… Шепотом никто не услышит.

Мысль не успевает сформироваться. От тела сестры ко мне бежит тонкая струйка крови.

Я кричу раньше, чем мозг охватывает случившееся.

Пять дней проходят в прогрессирующем коматозе. Трое первых суток из-за успокоительного, которым меня накачивает присланный отцом лекарь. Последующие — остаточно инерционным торможением нервной системы. В полусознательном состоянии нахожусь.

Что творится с тетей Людой — описать трудно. Испытываю облегчение, когда она уезжает после похорон. Нет сил глядеть ей в глаза. Клянусь, в них горит обвинение и сопутствующее сожаление, что Карина погибла из-за меня.

Дикий озноб по коже несется, когда сама об этом думаю. Следом за теткой по каким-то делам в Тверь отчаливает отец. Нет, я не впервые остаюсь одна, но после случившегося душит такое одиночество, невозможно набрать жизненных оборотов и выгрести из мрака оцепенения.

Плохо ориентируюсь, в какое время суток окончательно прихожу в себя. Долго лежу, в надежде вновь отрубиться.