Он и Я

И он, безусловно, следует.

— Ах ты… Не смей, черт возьми, так делать!

Планирую еще тысячу угроз на его голову обрушить, как вдруг он скользит ладонью между моих ягодиц. Касается моей влажной промежности. Проталкивает внутрь палец. Сами по себе эти манипуляции неторопливые и вместе с тем как-то слишком быстро прекращаются. Не успеваю возобновить дыхание, как Тарский скользит обратно из моего лона, протягивает теплую влагу по моему анусу, между ягодиц… И третий раз хлестко шлепает.

Взвизгиваю, стремительно вдыхая жизненно необходимый кислород, и, наконец, ощущаю свободу. Естественно, в моей груди десятки непризнанных эмоций выходят на митинг и оголтело требуют подтверждения всех своих прав. Орут и клокочут, устраивая между собой безобразные потасовки. Чувствую, что сейчас вербально способна выдать то, что даже не понимаю, и отчего-то боюсь этого взрыва. Обернувшись, лишь яростно сверлю Гордея взглядом. Не то чтобы его действия причиняли физическую боль. Прежде всего эти шлепки унизительны… И вместе с тем непонятным образом возбуждающие.

Тарский долго давит взглядом, а я лишь надеюсь на то, что мой собственный не транслирует одурелое: «Накажи меня еще!» Если это все же происходит, то мне остается лишь прибегнуть к вербальному отрицанию.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Уходи!

Я не буду смотреть на него! Не буду думать о том, как он красив! Не буду разглядывать и желать коснуться!

Уходит, конечно. Напоследок взглядом прожигает и уходит.

И все бы ничего, но пару часов спустя, безрезультатно проворочавшись, сама к нему прибегаю.

— Ничего не говори, — шепчу в темноту и приподнимаю край одеяла. — Не говори, — повторяю, нырнув Тарскому под бок. — Слышишь? Гордей?

Вздыхает так, будто я его крайне сильно достала.

— Говоришь тут только ты, Катенька. И слишком много.

— Обними меня… — прошу с каким-то отчаянием. В груди непонятная дыра расползается. Мне очень нужно ее закрыть. — Ну, пожалуйста!

Еще один тягостный вздох.

— Только если ты закроешь рот.

Рывок. Склейка. Горячая дрожь.

Всепоглощающая благодать.

— Как долго ты жил во Франкфурте? Чем занимался? Откуда знаешь всех этих людей? Почему большинство из них носят погоны? Тебе не претит общение с этим контингентом? — презрительно морщу нос.

Тарский ни на один вопрос не откликается. Даже головы не поднимает. Лишь расправившись с едой и отложив столовые приборы, удостаивает меня своим вниманием. Откидывается на спинку стула и смотрит, выдерживая паузу. Я сходу ощущаю колоссальный внутренний дискомфорт. Не только из-за обычного трепета, которым Таир каждый раз меня наполняет. Чувствую себя глупым ребенком.