Совдетство. Школьные окна

– Других не держим, – ответил Петька и с размаху ударил воблой о край стола, чтобы лучше отставала чешуя.

Тут-то и появилась Лида, забежавшая домой за конспектом для партучебы, она увидела, чем мы заняты, остолбенела, потеряв дар речи, а потом раскричалась, мол, дурной пример заразителен, разогнала моих гостей, а меня поставила в угол за растраченные дрожжи, которые на деревьях не растут и стоят денег. Отбывая наказание между телевизором и холодильником, я думал о том, что взрослые иной раз сами не понимают смысл сказанного. Вот, к примеру, груши растут на деревьях, но бесплатно на рынке тебе никто их не даст, разве кусочек – на пробу, и то: ломтик отрежут спелый, а взвесят потом такие твердые – хоть дорогу ими вместо булыжника мости…

За пивом Сталин отправил рослого Корня: малолеткам алкогольные напитки продавать запрещено, а здоровяк мог сойти за совершеннолетнего. Он отдал школьную фуражку Серому, накинул на голову брезентовый капюшон, и теперь его можно было принять за работягу с соседней фабрики. Громила деловито ввинтился в очередь, поближе к раздаточному окошку, с ходу непринужденно встрял в разговор, будто бы ненадолго отходил по нужде, а теперь вот вернулся, и вскоре принес четыре кружки с вяло пузырившимся пивом.

– Налетай, подешевело! Было рубль, стало два! – крикнул он, подходя к нам.

– Пейте пиво пенное – будет сила офигенная! – добавил Серый.

– Надо присесть где-нибудь, – буркнул Сталин.

– На трубах местечко есть, – сообщил я.

Пока ждали, я внимательно обозрел окрестности, опасаясь встретить здесь кого-то из друзей Тимофеича или соседей по общежитию, но, к счастью, не заметил ни одного знакомого лица, кроме колясочника по прозвищу Пехота, тот спал в сторонке, уронив седую голову на расхристанную грудь: шапку, шарф и варежки инвалид не носил даже в самые лютые морозы, объясняя это тем, что ему всегда жарко, так как тело уполовинено, а сердце работает на полную мощь.

Мне дали, как и просил, маленькую кружку, ее называют еще «женской». Я сделал большой глоток и зажмурился, придав лицу выражение блаженства и разочарования одновременно. Так всегда делал Тимофеич: хорошенько отхлебнув, он затем скептически оценивал напиток на просвет, осуждая сомнительную свежесть или явную водянистость. Только в редких случаях, отведав, отец расплывался в улыбке, показывая свои редкие, прокуренные, но ровные зубы:

– Что надо! Видно, начальству варили, да народу чуть-чуть по ошибке отлили.

С пивом я знаком, как говорится, с младых ногтей. Странное, кстати, выражение, ведь с возрастом ногти по своей сути не меняются. Ну, становятся толще, грубее, особенно на ногах, у некоторых стариков они напоминают слоистые полезные ископаемые.