Совдетство. Школьные окна

Такого еще в нашем районе не было! И останусь я в памяти у всех почти отличником, председателем совета отряда, талантливым подростком, рисовавшим гипсовое ухо и читавшим про Делакруа… А вот и сумрачный Антонов стоит в сторонке, озирая толпу, помечая что-то в своей книжке, ему еще предстоит разбираться, кто все-таки довел ребенка до петли!

Прохожие граждане, увидав в раскрытые ворота траурное мероприятие, заходят, не сдержав законного любопытства, во двор, прислушиваются к разговорам и стенаниям, расспрашивают вполголоса:

– Батюшки, такой молоденький! Ну чисто – спит… Сколько же ему было?

– Двух недель до четырнадцати лет не дожил.

– Ай-ай-ай… А что же случилось?

– Руки на себя наложил.

– Никто не знает. Обидели ребенка. Вроде бы стекло ненароком разбил…

– И всего-то? Не умеют у нас ценить людей…

И вот уже рыдает оркестр, Башашкин позовет однополчан-музыкантов, ему никто не откажет. Гроб поднимают на плечи и несут к автобусу. Я сам несколько раз был на похоронах, и мне всегда казалось, что покойники сквозь еле заметные щелки между ресницами подглядывают за тем, как ведут себя пришедшие проститься, достаточно ли скорбят и печалятся. Возможно, и потом умершие наблюдают за теми, кто остался жить, мы просто этого не знаем, как герои кинофильма на экране не подозревают, что за ними, плача и смеясь, из темноты кинозала следят сотни глаз…

За дверью послышались шаги и заскрипела задвижка, я как стоял, так с размаху и рухнул на табурет, больно ударившись копчиком. Вошел Костя.

– Это на нервной почве. У меня перед строевым смотром тоже всегда крутит – мочи нет. Идем!

Мы вышли в коридор, и лейтенант повел меня, уже не удерживая почему-то за воротник, не в «залу», а в другую комнату, оказавшуюся кабинетом. Там стояли друг против друга два письменных стола, за одним сидел в кресле и разговаривал по телефону Ипатов, точнее, он слушал, кивая, изредка вставляя «так-так» или «вот оно что». Наверное, у них тоже параллельные аппараты, как в приемной и кабинете Морковки. Бывший директор показал мне взглядом, чтобы я остался и ждал, а жениха движением бровей отослал прочь, тот хлопнул меня по плечу и вышел.

Я осмотрелся. Справа, за спиной Павла Назаровича, висел на стене портрет педагога Макаренко в круглых очках, такой же украшает кабинет Норкиной. А вот слева, над пустовавшим креслом, я увидел изображение неизвестного мне человека: раскосые, почти монгольские глаза, пышная шевелюра, а усы и бородка как у Чернышевского.