Совдетство. Школьные окна

Когда умерла бабушка Елизавета Михайловна, тетя Валя тут же снесла на помойку ее любимую дореволюционную этажерку и купила полированный столик на трех ножках.

Я разложил на коленях альбом, заправил под тесемки поверх неудачной акварели чистый лист шероховатого ватмана и огляделся: Сиреневый бульвар разделял проезжую часть с немногочисленными машинами, простираясь в обе стороны сколько хватало глаз. Он был молод: возле юных деревьев торчали колышки с натянутыми веревочками, оберегающие саженцы от ветра и других напастей. Невысокие кусты сирени уже цвели, о чем говорили ржавые метелки среди еще зеленой листвы. Я засмотрелся на клумбу, обложенную кирпичом, и решил запечатлеть фиолетовые астры, но едва на бумаге забрезжил набросок, потянулись любопытные граждане, они стояли за спиной и сопели. Приходилось терпеть, мне очень хотелось, чтобы Шура по пути домой увидела меня в процессе творчества, я чаще, чем необходимо, вытягивал руку с карандашом, уточняя пропорции. Пусть знает! Я был уверен, что она все-таки появится, заметит меня, удивится, подойдет… А если не заметит, я поднимусь за ней следом, позвоню в дверь. Откроет, скорее всего, Алевтина Ивановна, обрадуется, пригласит зайти, чтобы я полюбовался их новым жильем.

– Шура, смотри, кто к нам пришел! – крикнет она из прихожей в комнаты.

– Кто? – отзовется моя бывшая одноклассница.

– Догадайся сама! Это твой…

– Нет, Юра Полуяков.

Шура так и не появилась. Было воскресенье, они, похоже, ушли в гости. Наверное, это к лучшему…

Когда солнце скрылось за новостройками и астры на клумбе стали цвета кобальта из моей коробки акварельных красок «Ленинград», я закрыл папку и поехал домой, размышляя о том, почему девочкам, даже отличницам, нравятся нарушители дисциплины, вроде пижона Вовки Соловьева? Наверное, в душе они думают, что все эти выходки и проделки пацаны совершают только ради них, красавиц, чтобы понравиться. Ирма ведь тоже ждала от меня чего-то особенного, смелого, дерзкого и не дождалась…

В старом Шурином дворе почти ничего не изменилось с тех пор, как я заходил сюда в последний раз: те же золотые шары, только теперь они пожухлым снопом навалились на ограду, то же самое покосившееся крыльцо, а к входной двери все так же прибит ржавый почтовый ящик Казаковых с двумя пожелтевшими наклейками: «Пионерская правда» и «Советская Россия». Знакомые окна на втором этаже без тюлевых штор, с пыльными, давно не мытыми стеклами выглядели как-то беззащитно, даже обреченно. За три месяца опустевшее помещение никто не занял, хотя, как рассказывает Лида, в районе такая очередь на улучшение жилищно-бытовых условий, что не успевают съезжающие вынести последний скарб, а новоселы с ордером уже пускают через порог кошку – на счастье. Тут – никого.