Охотницы за привидениями

На самом деле это постоянные стрессы. Человек изо дня в день ходит не под тюрьмой, так под пулей, а стресс русский человек привык снимать одним способом, отсюда кромешное пьянство и дикий разгул. Когда здорово забирает, уже не страшно, а с утра сразу в опохмелку. Так и живут с мозгами, водкой разбавленными. А дом им действительно ни к чему, к дому привыкаешь. А уходить из него страшно, когда не знаешь наверняка, сможешь ли вернуться. И с бабами беда, потому что любая женщина ищет стабильность, ей родить надо и ребенка вырастить. Оттого-то в подругах у них либо «отмороженные», у которых дети и семья вызывают нервный тик, либо женщины, подсознательно настраивающие себя на вдовство, к мужу привязываться не спешат, а торопятся бабки прикопить на черный день. А кому приятно, что тебя уже хоронят. Вот и скандалят ребятишки. Про братство вообще говорить смешно, какое, к черту, братство, если на деле человек лишен собственного мнения, вынужден жить по понятиям и поступать по понятиям, даже если ему это поперек души. Стая индивидуалистов не выносит, стоит лишь заявить о собственном мнении, тебя либо вышвырнут, либо сожрут, а в одиночку страшно, коли привык гуртом бегать и не очень на свои силы рассчитываешь. Вот тебе и романтика.

– Вечно ты все опошлишь, – вздохнула Женька. – Ведь как все красиво получалось… А с чего это мы о братках заговорили?

– Мы о Руслане заговорили, – недовольно напомнила я.

– Ну, этот точно в стае бегать не будет, гонору много.

– Это у него с нами гонору много, а…

– Я рада, – заявила Женька.

– Чему? – нахмурилась я.

– Парень напрасно старался. Любовь к Роману Андреевичу творит чудеса.

– Так ты что, проверку мне устраивала?

– Я проявляла беспокойство.

– Женя, ты дура, – заявила я, отвернулась и закрыла глаза.

Проспали мы дольше обычного и едва не опоздали к завтраку. Я направилась в кухню с намерением попросить горячего молока. После вчерашнего гостевания в подземелье у меня побаливало горло. Подходя к дверям, я услышала грозный рык Олимпиады.

– Прекрати болтать глупости, – выговаривала она. – Чтоб я больше этого не слышала. Только посмей еще раз рот открыть…"

"– Но ведь я, Олимпиада Назаровна, правда слышала…

– Замолчи, мерзавка, не то я тебе поганый язык-то вырву…

Я тяжко вздохнула: во-первых, было жалко Наташу (воспитывали, конечно, ее), во-вторых, стало ясно, с молоком придется подождать, потому что в разгар таких увещеваний входить неудобно.

Мысленно чертыхаясь, я пошла в столовую и у ее дверей столкнулась с Женькой.

– Как молоко?

– Никак, – отмахнулась я. – Старая ведьма Наташу воспитывает.

– У девчонки жизнь не сахар. Надо бы с ней поговорить об Олимпиаде и местных нравах. Сдается мне, мы узнаем много любопытного.

– Я бы еще в деревне поспрашивала, – кивнула я.