Ох, охота!

Правда, из нее-то я и научился стрелять, за сто шагов попадая в спичечный коробок, а поскольку патроны у отца были на счету, то приходилось экономить деньги и покупать — пятьдесят копеек за пачку. Я приходил в магазин, молча давал деньги, и тетя Тася так же молча подавала мне патроны. Однажды зимой на сборе сосновых шишек я заработал тринадцать рублей, которыми мог распоряжаться по своему усмотрению. Так я в тот час дунул в магазин, купил настоящую жерлицу, фонарик, а на остальное аж двенадцать пачек патронов."

"Видел я свое сокровище и держал в руках лишь на весенней и осенней утиной охоте либо когда вместе с батей ходили на крупного зверя. После первого года «Белка» стала потертой, потасканной, с исцарапанным ложем, но нравилась от этого еще больше. С той поры я не люблю нового оружия, в том числе боевого: когда в армии у нас заменили автоматы и пистолеты, я долго привыкал к вороненым стволам, на стрельбище казалось, что они хуже бьют, как-то замедленно работает автоматика — в общем, то же самое, что необмятая зеленая гимнастерка, выдающая в тебе молодость.

Отец опробовал гладкий ствол «Белки» круглой пулей, однако не решался стрелять, например, по медведю, считал, слабоват заряд, а брал штучного производства двустволку 12-го калибра ИЖ-54, по тем временам слонобой. Мне тогда еще стрелять по крупному зверю в одиночку строго запрещалось, хотя я на всякий случай носил в патронташе четыре пулевых заряда. Однажды в августе поплыл на обласе за реку, чтобы поставить сети и погонять уток на многочисленных пойменных озерах. Сибирское изобретение, облас, трехметровой длины долбленая, очень верткая, но чрезвычайно легкая лодочка — вечный спутник охотника от ледохода до ледостава. Так вот, перетаскивая обласок из Чети в озеро, я оставил его и начал подкрадываться, чтоб глянуть, нет ли возле берега уток.

И вместо них увидел, что кто-то сидит в смородиновых кустах и собирает ягоду. Разумеется, дичь тут уже распугали… Я закинул ружье за плечо и хотел было вернуться к обласу, но в этот миг увидел, как из кустов на дыбки встал медведь. Он вырос мягко, неслышно, эдак метра два ростом, повертел огромной головой, снова сел, словно баба под корову, и начал чавкать. Расстояние, шагов двадцать, не больше, поэтому я тоже присел и стащил ружье. А было это много позже того, как я лазал к медведице в берлогу, и от этого кровь вскипела, но тут же остыла от мысли, что это — моя удача, мой зверь! Конечно же, я не представлял и не понимал еще всей опасности этой охоты и почему-то был уверен, что завалю зверя, как утку.