Огромный бриллиант

Но в тот момент я не был настроен на дружбу.

— Нет? — спрашивает она, и я вижу беспокойный блеск в ее глазах.

— Ни одной мысли о дружбе, потому что единственное, о чем я мог думать — насколько сладки твои губы на вкус, — шепчу я, и беспокойство в ее глазах сменяется искрами возбуждения. Ее грудь поднимается и опускается, словно каждый вздох полон предвкушения того, что будет дальше.

Я обхватываю ее лицо ладонями, склоняюсь к губам и целую.

Словно дразню. Мягкий, затяжной, сводящий с ума — этот поцелуй будет именно таким, как я и обещал. Я касаюсь ее, пробуя на вкус, словно ставлю свое клеймо, а затем скольжу языком между этими красными, жаждущими губами. Я стону, когда ее язык встречается с моим.

Это не первый наш поцелуй, но впервые мы не собираемся останавливаться на этом. Это поцелуй, который сократит дистанцию.

Ее груди упираются в ткань рубашки, и скоро — очень скоро — я собираюсь встретиться с ними. Я близко познакомлюсь с этой великолепной грудью, а затем настанет то сладкое время, когда каждый миллиметр ее тела будет моим.

Вот такой поцелуй. Дарящий предвкушение того, чем все это закончится.

Разорвав поцелуй, я провожу большим пальцем по ее верхней губе, будто помечая эту территорию, как свою.

У нее вырывается неудовлетворенный стон.

— На вкус ты, как вишневая конфета и текила… и желание, — говорю я и опускаю руку на ее шею, пробегая пальцами по мягкой, нежной коже. — И теперь, попробовав на вкус твои губы, я хочу вкусить всю тебя. Хочу знать, как ты выглядишь голой. В последние несколько дней я постоянно представлял себе это.

— Тогда раздень меня, — говорит она с мольбой.

— Ну, раз ты так просишь, — говорю я, переходя на шепот, попутно расстегивая на ней рубашку — пуговицу за пуговицей. Я опьянен сознанием того, что не просто увижу ее грудь, но и прикоснусь к ней, почувствую ее, смогу поцеловать. От предвкушения пульс зашкаливает, и стук моего сердца слышен, кажется, на всю квартиру. Я хочу запечатлеть этот момент в памяти. Никогда не забуду, что чувствовал, снимая рубашку с Шарлотты.

Она облизывает губы. Ее глаза горят, тело дрожит. Она как прекрасная птица, запертая в клетке и желающая вырваться на свободу — с трепещущими крыльями и колотящимся сердцем.

Я хочу стать ее единственным освободителем. Позволить вырваться и воспарить к небу.

Очередная пуговица расстегнута, и пальцами я провожу по округлости ее груди. Она задыхается, а у меня вырывается стон. Мы оба улыбаемся. Здесь даже не требуется умения читать мысли, чтобы понять — ей нравятся мои прикосновения не меньше, чем мне самому.

И даже наблюдая, как ее грудь постепенно обнажается передо мной, я не спешу распахивать рубашку. Жду, когда каждая проклятая пуговица будет расстегнута.