Огнедева

Тогда поляне пусть хоть шишигу болотную своему князю сватают, а меня им не видать. Поживу тут годик-другой, а потом и сватайся. Удерживать не станут. Вот у нас все и сладится. — Дивляна даже засмеялась от радости, видя, что нашелся такой хороший путь к разрешению всех сложностей.

— Ого! Годик-другой! — Вольгу ничуть не обрадовала мысль о такой долгой отсрочке. — Да я к той поре седеть начну!

— Но все лучше, чем никак! Вольга, соколик ты мой! — Дивляна поцеловала его и ласково провела пальцами по спутанным в дороге русым кудрям, которым, конечно, седины ждать предстояло еще очень долго. — Ну, выходит, повременить нам придется. А иначе — нагонят нас мои или сами словеничи меня назад родичам отошлют. А так — никто нас не тронет, а мои еще обрадуются, что у них две дочери — богини. Сейчас первое дело — чтобы поляне восвояси уехали. А там, может, — она почти прижалась губами к его уху и горячо зашептала, — а там, если даст Лада, я понесу, тогда меня сразу отсюда отпустят, потому что молодуха в тяжести Лелей уж никак не может быть! Нам с тобой только полянское сватовство переждать. Потерпи немного, и тогда мы с тобой навсегда вместе будем.

Вольга без охоты смирился с отсрочкой своего счастья, которая могла растянуться на несколько лет, но это все же было лучше, чем отпустить Дивляну в Киев и потерять навсегда. Он больше не возражал, и Дивляна объявила Добролюте, что согласна принять на себя имя Огнедевы. Добролюта сообщила об этом прочим жрицам и словенской старейшине. Вспыхнуло обсуждение: старейшины, возглавляемые Вышеславом, требовали немедленно провести обряд и возложить на Дивляну золотое ожерелье Огнедевы. Жрицы не склонны были так торопиться: ведь полной властью над дочерью Домагостя обладал ее род и даже посвящать ее богам без согласия рода чужие люди не могли. Как знать, чем оно обернется? И если Домагость явится с требованием вернуть ему дочь, придется ее вернуть, Огнедева она или нет. Вышеслав же уверял, что Словенск ни за что не отдаст свою Деву Ильмеру, а про себя думал, что таким образом получит в руки заложницу от ладожской старейшины, что еще лучше, чем просто обретение Девы Ильмеры.

Но поскольку сама Дева Ильмера изъявляла согласие, Добролюта в конце концов сдалась. Высокие костры пылали во всех восьми лепестках рва, народ собирался, у подножия холма кипела пестрая толпа, которая все росла и росла, чтобы вот-вот хлынуть наверх, как в могучее половодье, и затопить вершину.

Больше нельзя томить людей слухами, нужно показать им Деву Ильмеру. И Добролюта решилась."

"Новообретенную богиню попарили в бане и одели в рубаху, обильно вышитую священными узорами. Эту рубаху приготовила для своей будущей преемницы еще Благочеста, и с тех пор она хранилась в ларе целых семьдесят лет.