Одноклассники бывшими не бывают

Согревающее даже тогда, когда все было плохо. Мы сильно поссорились сразу после свадьбы, я даже швырнула в него кольцом и собралась идти в соседнюю дверь загса — разводиться.

Но все равно внутри было ощущение чуда — что бы ни случилось, мое солнышко уже со мной навсегда.

Как можно сделать вид, что этого не было?

Но в тот день, когда Андрюша должен был родиться…

Я думала, засасывающая чернота поглотит меня с головой. Я просто не смогу дышать и уйду за ним, баюкать на ручках там, где больше нет печалей.

Муж принес торт. Шампанское. И синие воздушные шарики.

Не знаю, кто его надоумил. Но это было единственное правильное, что он сделал за все время нашего кошмара.

Мы снова были вместе — плакали, обнимались и рассказывали друг другу, что хотели сделать, когда он родится. Купить радиоуправляемый вертолет. Фотографировать каждый день и собрать толстую книгу «Первый год будущего президента». Баловать до трех лет как маленького императора и отдать в двенадцать в кадетское училище.

Я простила его тогда. Поверила, что для него это тоже было нелегко.

— Не простила потом. Когда он сказал, что надо поскорее завести нового, чтобы перестать горевать. В детстве, когда его старый кот Маркиз погиб, родители сразу принесли котенка, и он быстро утешился.

Все анализы были в норме, мы были совершенно здоровы и полностью совместимы.

Но я была не готова.

Особенно заводить нового младенца, чтобы поскорее забыть Андрюшу. Я не хотела его забывать.

Все вокруг уговаривали попробовать.

Сочувствовали, но сразу спрашивали — а когда?

— Я легко забеременела, кажется, даже с первого раза. Но ничего не почувствовала. Как будто эти две полоски на тесте показывали в кино. Они были не про меня.

Надо было идти к врачу, а я все откладывала. Никак не могла принять, что опять беременна. Чувствовала, что это неправильно, так не надо.

И снова проснулась среди ночи — на этот раз от резкой боли.

Когда увидела кровь, испытала… облегчение. Вот и все, ничего больше не нужно решать. Не нужно пытаться поверить в свою беременность.

Но все оказалось гораздо хуже.

На этот раз виновата была только я. Если бы вовремя пошла к врачу, то, что беременность внематочная, заметили бы намного раньше. И я не истекала бы кровью много часов, почти добравшись-таки до грани, за которой меня ждал мой малыш.

Оказываетя, я уже давно плачу. Шмыгаю носом, потому что он не дышит, вытираю лицо о пододеяльник. У моих слез вкус смирения — когда плачешь уже несколько часов и вот наконец доскребаешь до самого донышка, больше их не осталось, нечем плакать. И Соболев молчит. Слушает. Согревает в июльскую жару.

— Хуже всего видеть чужих детей того же возраста, какого был бы мой сын, если бы родился. Как они начинают ходить, говорить, бегать. Идут в школу. Раздирают колени, упав со скейта.