Одноклассники бывшими не бывают

Илья посмотрел на мои пальцы, замершие на замке ремня:

— Нет? Рита? — он уперся лбом в оплетку руля. — Значит, нет…

Выдохнул, снова завел машину, и вот в этот момент я испугалась.

Если он скажет, что хочет отвезти меня домой, я не знаю, что я сделаю.

Я не хочу туда. Не могу.

Все отвращение к моей жизни, копившееся последние месяцы, разом вскрылось — я готова была вернуться к этому отелю на час, готова выпрыгнуть в одном платье на ходу, только не обратно домой или к Игорю.

— А какие у нас варианты? Я же сказал, что больше не отпущу тебя. Поедем ко мне на работу, поговорим…

Страх был таким сильным, что даже облегчение не растворило его до конца.

Но поговорить, конечно, получилось далеко не сразу.

У служебного входа в развлекательный центр Соболев крепко взял меня за руку и провел по всем коридорам, не останавливаясь. На все оклики по пути он отмахивался: «Потом!» и стискивал мои пальцы сильнее, на мгновение оборачиваясь и встречаясь со мной взглядом.

Захлопнул дверь кабинета прямо перед чьим-то носом, запер ее и привлек меня к себе, обнимая за талию.

Никогда и ни от кого я не слышала свое имя так часто. Лихорадочное, на выдохе, с болью, с нежностью, долгим стоном: «Рита…»

Я подняла к нему лицо и встретила губы губами. Дрожащее в мышцах напряжение таяло — он и правда не собирался меня отпускать. Но и его закаменевшие плечи расслаблялись под моими пальцами, словно он тоже до конца не верил, что мы наконец окажемся вдвоем.

Нужно поговорить, обязательно.

Вот только обниму его еще раз, последний. Забравшись под расстегнутую наконец рубашку, потрогаю кончиками пальцев подрагивающие мышцы живота. Вдохну его запах — я тоже соскучилась. Так соскучилась…

Словно все пятнадцать лет разлуки разом навалились на меня — а вовсе не три с хвостиком несчастных осенних месяца. Я всхлипнула, загоняя обратно непрошенные слезы.

Как это все было безнадежно тогда, и как я провела наши летние недели так и не расслабившись, стоя на цыпочках в ожидании момента, когда он наконец разоблачит меня и разочаруется навсегда.

— Рита… — новый оттенок имени, сдерживаемая тяга, мучительное ожидание. — Рита.

Выдохнул в шею, провел с силой руками по бедрам, рванул вверх юбку.

— Как же оно снимается…

— Там молния, — подсказала я, смеясь и задыхаясь от какого-то невозможно невесомого и яркого чувства. Но швы платья уже расходились с треском, выпуская меня из элегантной атласной скорлупы, и руки уже подхватывали, чтобы донести до памятного дивана, и как-то я оказалась сверху, глядя в его серые глаза, в которых сейчас билось штормовое море, и кожа ныла от тоски по его коже, и искрила, когда наконец соприкасалась с ним, и плавилась от охватившего нас огня, слепляя нас в единое целое.