Одна смертельная тайна

– Чего воешь? Спать иди, если устала, – строго приказала свекровь, тяжело встала, ушла в свою комнату, коротко приказав Василине тоже отправляться на покой.

Раздевшись и умывшись холодной колодезной водой, Марфа полезла на полати, на которых они обычно спали с Никитой. Теперь она осталась здесь одна. От печи шло ровное тепло. Ее теперь подтапливали и на ночь. Хотя на дворе и стояло начало ноября, воздух на улице был студеный. Дом выстывал часам к восьми вечера, а дрова Якунины не экономили, не то что Аграфенины, у которых каждое бревно было на счету.

Марфа вдруг подумала, что отдала бы сейчас любые преимущества богатого дома, лишь бы снова оказаться у отца с матерью, рядом с сестрами, в тишине и безопасности. Несмотря на тяжелую работу и внешнюю суровость, ее отец был человеком довольно мягким, по крайней мере, физическую силу к жене и детям никогда не применял.

Марфа закрыла глаза и представила родительский дом с низкими потолками и поставленными впритык друг к другу кроватями. Вот уж правду люди говорят, что лучше в тесноте, да не в обиде. По родителям, братьям и сестрам она скучала. Хоть и жили они совсем рядом, через реку, а виделись нечасто. Тяжелая ежедневная работа не давала возможности праздно проводить время в гостях.

Виделись только в церкви по большим праздникам. Марфа посчитала в уме: на Троицу, на Преображение Господне, потом на Успение Пресвятой Богородицы, на Медовый спас еще да на Покров. Вот и все дни, когда она видела своих родных. За размышлениями и воспоминаниями Марфа сама не заметила, как уснула.

Разбудили ее руки, шарящие по телу. Руки были жадными, сильными, мяли и тискали так, что наверняка оставались синяки. Охнув, Марфа дернулась, села на полатях, больно ударившись головой о потолок. Прямо перед ней было перекошенное лицо хрипящего от возбуждения свекра.

– Наконец-то моя, моя, – бормотал он, пытаясь стащить с Марфы рубаху. – Всего ведь извела. Мочи нет сдерживаться, какая ты сладкая.

Марфа со всей силы пнула его в грудь, заставив охнуть и отодвинуться.

– Ты что? – ошарашенно спросил Григорий Никифорович. – Сдайся по-хорошему, невестушка. Все у тебя будет. И ленты шелковые, и платки цветастые, и пряники сладкие. Жить будешь лучше, чем Василина. Надоела мне она хуже горькой редьки. Ты одна мне нужна. Аж в глазах темно.

Марфа извернулась, соскочила с полатей. Голые пятки почувствовали холод пола.

– Закричу, Григорий Никифорович, – предупредила она негромко, чтобы не привлекать внимание остальных членов семьи.

Все ей казалось, что так позор будет не столь очевиден. Нельзя сор выносить наружу, ой нельзя.

Свекор тоже спустился вниз. Огромный, взлохмаченный, со сверкающими в темноте глазами, он был похож сейчас на бешеного волка.

– Все равно по-моему будет, – пробормотал он.