Одна кровь на двоих

— Зачем же вы так много работаете? — плеснул на Машу варившегося в нем зелья Победный.

— А вы разве не так работаете, Дмитрий Федорович?

Он пожал плечами, что, по всей видимости, должно было означать: «так, но что такое твоя работа и моя».

«Моя» подчеркнуть.

Дмитрий больше не мог удерживать ровный, холодный тон. Он и говорить с ней уже не мог — зелье доварилось, разлилось, затопив остатки самоконтроля.

«Что значит одна?! У тебя был я! Должна была найти, разыскать! А ты предпочла этого «защитника», мать его! А Диму соседского по ходу работы и жизни забыла с легкостью!»

Все! Никакая объективность, трезвость размышления не могла остановить его ярости от того, с какой легкостью она его забыла и предпочла дешевого самолюбивого козла!

Он не мог уже сообразить, что разыскать его Машка не могла, даже если б очень захотела, — родителей он забрал к себе в Питер, от бедности и тягот крымской жизни того периода, как только купил первую малюсенькую квартирку, а потом они вместе перебрались в Москву. Никаких концов и связей не осталось задолго до смерти Полины Андреевны. И о том, что сам, живя в Москве, ни разу не попытался найти Ковальских, тоже сменивших адрес, уже не мог думать Дмитрий Федорович.

«Ты держишься на расстоянии, чужая, забывшая меня, как незначительную строку биографии, подчеркивающая каждым своим «выканьем» безразличие, холодность. Нет, дорогая, ты еще не знаешь, что такое настоящее пренебрежение к незначительному человеку!»"

"Дмитрию Федоровичу Победному, никогда ранее не испытывавшему ревности, было невдомек, что это она, черная гадина, порожденная обидой Машкиного неузнавания, попутала разум, сожрав иные чувства. И ревность эта была не только к мужичонке дешевому, а к ее работе, жизни, в которой не оказалось места даже для памяти о нем, Дмитрии Победном!

И что-то еще, что-то еще совсем уж темное, неосознанное...

Его внутренний тигр рявкнул, собираясь наказать самку, указав ей место...

Продуманно-ленивым жестом он поставил бокал на стол, медленно встал, подошел к ней и протянул требовательно ладонь...

Он долго молчал, смотрел, и Маша чувствовала, как надвигается на нее что-то черное, ураганное, обдавая то жаром, то холодом. Она затаилась, как мышь, учуявшая кошку, боялась дышать, моргать, смотреть на него.

Арктические льды сдвинулись, Дмитрий Федорович поставил бокал на стол, поднялся с герцогской неторопливостью, обремененной сознанием собственного величия и трудным долгом по несению этого величия, шагнул к затаившемуся мышонку по кличке Машка и протянул руку...

Жестом, исключающим возможности его истолкований, — конкретно, цинично, расставляя все на места.