Одна из тысячи звезд

— Не говори чепухи, Арчинский! Ты… — я продолжил ее целовать, так как молчаливая Кроха на данный момент меня устраивала больше, чтоб не потерять остатки призрачного контроля над ситуацией.

Скользнул ладонью на внутреннюю поверхность бедра, открывая их еще шире, пока пальцами не почувствовал влажную ткань трусиков. Отвел их в сторону, поглаживая нежную плоть, отчего по телу девушки прошла дрожь. Чувствуя, что Кроха больше не сопротивляется, отпустил ее руки, взметнувшиеся в тоже мгновение к моим плечам. Одновременно сплетаясь с ней языками, медленно ввожу в нее один палец, чувствую, как бедра девушки поддаются навстречу. Это охрененное ощущение, которое возникает во мне в ответ на ее отзывчивость, всегда рвет меня на части, обнажая и выпуская наружу моего тёмного неудовлетворенного зверя.

Стаскиваю Кроху со стола, перехватываю ее руки, пытающиеся вновь меня оттолкнуть, и сжимаю в охапку одной ладонью над ее головой. Это моя девочка, сопротивление до конца, до последнего вдоха. Разворачивая от себя лицом, чтобы не потонуть в омуте серебра ее глаз, наклоняю над столом, вздергивая платье до самой талии.

— Медвежонок, ты совсем оборзел, ты…ты… — ее голос глух и сексуально хрип.

Но я практически ничего не слышу от звука пульса во всем теле, продолжаю скользить пальцами по ее бедру, затем сжимаю ягодицу и поглаживаю ее кончиками пальцев. Оставляю несколько поцелуев на каждой половинке упругого и красивого. Моя невеста вперемешку со стонами шепчет проклятия в мой адрес, цепляясь пальцами за гладкую поверхность дубового стола и вздрагивая под натиском моих ладоней на ее теле."

"Осознавая, что я на пределе, расстегиваю ремень и брюки дрожащими пальцами, сам себе ухмыляясь, ведь до чего дожился, а точнее довели, до трясучки подростка. Отодвигая в сторону полоску трусиков, вхожу одним движением на всю длину, чувствуя, как выгибается женское тело подо мной, целую ее шею и открытые платьем плечи.

— Я тебя… тебе… вот обещаю, — пытается сказать Кроха, но в ответ я лишь усиливаю движения бедер, срывая ее шепот на стон, приглушенный ее же плечом.

— Нет, Кроха, это я тебя… вот же знаешь, что только с тобой и тебя … хоть сутки напролет, а все равно… мучаешь, издеваешься и посылаешь, — с нажимом произношу последние слова в ее ушко, а сам с остервенением двигаюсь в ней, словно наказывая нас обоих.

Она не отвечает, только сильнее прогибается в спине, упираясь ладонями в стол. Я обхватываю ее грудь рукой и сжимаю отвердевший сосок через одежду, прикусываю мочку уха и ниже кожу на шее, зная, что это ее слабое место. Свободной рукой еще крепче прижимаю к себе ее бедра, будто желая пронзить ее насквозь, через сердце прямо в душу, чтоб все ее бредовые мысли исчезли из головы.