Одна из тридцати пяти (СИ)

— Вот скажи мне, Джина, — произнес он медленно, — почему ты предала меня? Почему предпочла Райта? Я ведь предлагал тебе стать моей, но вместо этого ты согревала постель изменника.

Отвечать, пожалуй, не было смысла. Эдмунд умел неплохо говорить сам с собой.

— Ты знаешь, что значит быть всегда вторым, а? — его медленно разбирала злость.

Высокий, тонкий, умащенный духами и обряженный в алый шелк, он принялся ходить передо мной, энергично жестикулируя.

— Ты хоть понимаешь, что значит быть номер два во всем? Я был рожден в законном браке, моя мать благородная женщина, но меня всю жизнь тыкали носом в заслуги Райта, — горящий взор принца остановился на моем лице, — причем отец никогда не любил его, он его презирал, уничтожал и смотрел, как тот выживает, не смотря ни на что. И в какой-то момент это начало восхищать отца. Именно так, Джина, именно так. Король осознал, что его бастард чего-то стоит!

Он стоит гораздо больше вас всех вместе взятых.

— А меня отец никогда не замечал, относился почти так же, как к девице, будто у него родилась дочь! И все это из-за Райта, из-за этого ублюдка!

Голос Эдмунда мог звенеть, а мог почти шептать, но эмоция была одна — яростная обида.

— Что бы я ни делал, я не мог завоевать уважения моего отца! — принц тяжело дышал, сжимая кулаки.

Вспышка немного улеглась, и мужчина продолжил ходить по комнате, четко выговаривая слова.

— И в итоге король предал меня, признав перед всем советом связь со Стеллой и объявив Уильяма, своего сына, новым королем Хегея. А ведь он даже не знает, кем вырастет этот мальчик.

Зато он прекрасно знает лорда Берингера. И короновал он не Уилла, а Райта, потому что регент будет править еще четырнадцать лет.

— Райт отнял у меня уважение и любовь отца, выставил меня посмешищем перед советом, отнял у меня жизнь, — Эдмунд закусил губу, пронзив меня мрачным решительным взглядом, — и поэтому я отниму его жизнь, но перед этим я заставлю его хорошенько помучиться. Я поимею его женщину самым низким, недостойным, грязным способом.

Мое сердце болезненно сжалось. Кровать, на которой я сидела, показалась адской сковородой, но я не позволила себе вскочить или начать возмущаться, потому как Эдмунд был на взводе.

— А ваша мать? — я робко взглянула на часы в надеже, что смогу заставить принца жаловаться на никчемную жизнь до самого утра.

— Моя мать? — Эдмунд удивился, что меня интересуют подробности его семейной драмы, но с готовностью ответил: — Моя мать самая настоящая кобра. Ее не волнуют мои чувства и желания, она привыкла к власти, и не выпустит ее из рук. Она с легкостью пожертвовала бы и мной, если бы это помогло ей самой водрузиться на трон.