Очаровательная блудница

Спать больше не хотелось, поэтому, продолжая решать сложные психологические задачи, он попытался угадать, сколько же дней он провел в землянке, и вообще, что там, на земле?

Если поет ласточка, значит, еще сидит на яйцах. Или вывела птенцов? В любом случае еще только начало лета…

И вдруг сознание пробило током.

– Я же застрелил Женю Семенову!

Он слез с нар, приблизился к свету и оттопырил белую исподнюю рубаху на груди – шрам еще розовый, но ни коросты, ни струпьев…

– Погоди, – вслух сказал он. – Все-таки я убил Женю. А Прокошка меня запорол. Иначе откуда рана?..

Если есть рана, значит, был и выстрел.

И против этой логики он тогда не мог найти никаких доказательств.

Рассохин стал вспоминать все от момента, когда встретил Христю с винтовкой наперевес, и до своих похорон, выстроил все события в цепочку, восстановил мелкие детали… И не смог отделить яви от бреда, что было и чего не было. Тогда он пошел обратным маршрутом – от похорон к захвату огнепального хозяина землянки и опять не нашел шва, рубца, соединяющего быль и небыль.

Потом он встрепенулся, встал с нар и принялся обшаривать углы – искал свою одежду, полагая, что в ней окажется нечто, указывающее на истину. Его брюки, штормовка и толстый «водолазный» свитер были аккуратно, по-женски, сложены на лавке за столом, тут же стояли и сапоги. Стас тщательно все осмотрел, особенно переднюю часть одежды – ни пятнышка крови, ни тем более прорехи, оставленной на свитере навершием рогатины! Ладно, кровь могли застирать, но куда делась дыра? Толстая вязка совершенно целая, ни одна петелька не распустилась…

Тогда откуда рана?! Как образовалась, когда?! Вскрывали грудную клетку? Где и зачем? И почему нет следов от ниток? После операции аппендицита шьют, а тут полгрудной клетки разрезано и ни единого шва?

Если не было Прокошки с рогатиной, значит, и он не стрелял в Женю!

Нет, надо дождаться лекарей и спросить.

В карманах штормовки он нашел все свои вещи, в том числе и часы, которые давно остановились. Завел и, хоть нары ему опостылели, из-за низких потолков, где не распрямиться, пролежал еще около четырех часов, стараясь ни о чем больше не думать. Ласточка давно умолкла, послышалось завывание ветра в трубе – похоже, там, на поверхности была ночь, но старики так и не возвращались. Рассохин доел молоко с лепешкой, обрядился в свою одежду, вышел в колодец и приподнял головой люк – дохнуло прохладой и свет показался вечерним, сумеречным. Голова закружилась от свежего воздуха, и Стас не сразу смог откинуть крышку со шкурой, показалась тяжелой.