Мир обретённый

Авалон, верный приговору Вурлитцера, вздохнул:

— Ну так и быть, вы свободны.

Но к полному ошеломлению Джил юноша-ягуар произнёс:

— Я бы предпочёл остаться.

— Что?!

— Ты можешь идти, если хочешь, — сказал ей Джикс. — Я желаю познать учение Вурлитцера.

— Ну у тебя и шуточки!

— Я вовсе не шучу.

Авалон осклабился, явив миру нечто, напоминающее забросанные грязью железнодорожные рельсы.

— Ты хочешь стать одним из нас?

Джикс не ответил, но Авалон принял его молчание за согласие.

— Ну, тогда ладно! Не раскаешься, точно тебе говорю. — Он оглянулся на завешенный покрывалом музыкальный автомат. — Понимаешь теперь? Вурлитцер недаром разрешил тебе уйти. Он знал, что ты останешься. — Авалон с некоторым отвращением взглянул на Джил, затем ткнул пальцем в одного из стражников: — Ты. Возьми эту, отведи наверх и пусть катится.

— Нет! — отрезала Джил, вне себя от ярости на Джикса. — Думаю, я тоже останусь на некоторое время. Мне всё равно особо некуда спешить."

"— Ну, тогда ладно, — отозвался Авалон. — Но боевую раскраску вы получите, только когда покажете, на что годитесь.

* * *Оторву Джил нельзя было назвать хорошей девочкой. При жизни она служила для своих родных неиссякаемым источником всяческих неприятностей, а когда стала скинджекером, то и вовсе отбилась от рук. Она была уверена, что её кома явилась для предков истинным благословением, и единственное, чего не могла понять — почему они до сих пор ещё не выдернули вилку из розетки.

Она не задумывалась над тем, чем обусловлены социопатические черты её личности, были ли они врождёнными или явились реакцией на суровое окружение; она этого не знала и знать не хотела. Ей просто нравилось делать гадости. Джил была скверной девчонкой — так ей внушали все, и она сама прониклась этим сознанием.

«Жатва», то есть лишение жизни детей и перенесение их душ в Междумир, началась для Оторвы Джил как способ утвердить своё положение в высшем эшелоне власти: сперва у Мопси Капоне в Чикаго, а затем при Мэри — ласковой, заботливой, добрейшей и милейшей Мэри Хайтауэр, которая так любила всех детей без исключения, так хотела уберечь своих маленьких сыкунов от большого злого мира, что с этой целью благословила Джил на «жатву».

Джил не вдавалась в размышления по поводу того, почему ей нравится «жать». Она знала лишь, что в том, чтобы совершать ужасающие преступления и при этом ещё и получать за них признание и похвалу, есть некое особое удовольствие. Скверная девчонка никому и ни за что не призналась бы, что на самом деле «жатва» вызывает в ней смешанные чувства. Она отлично справлялась со своей совестью: когда бы та ни подымала свою уродливую голову, Джил проворно загоняла её пинками обратно, напоминая себе, что она, Джил, только до тех пор чего-то стоит, пока занимается своим ремеслом.