Обратная сила. Том 2. 1965–1982

На четвертый или пятый день Орлов в бреду начал напевать какую-то песенку. Мелодия была печальной, а слова Михаил разобрал с трудом: «На дне твоем найду я свой вечный покой».

– А что за песню ты пел? – спросил он, когда Саня пришел в себя.

– Не знаю. А что я пел?

– Что-то про ручей. И что на его дне найдешь свой вечный покой. Я никогда такую не слышал. Красивая.

– А, эту… Это мне мама пела вместо колыбельной.

– Как так? – не поверил Штейнберг. – Ты же говорил, что твоя мать умерла от дифтерии, когда тебе еще двух лет не исполнилось. Как ты можешь помнить?

– Я и не помню. Отец рассказывал. Он маму очень сильно любил и все время про нее рассказывал. Он меня этой песне научил и говорил, что маме ее мать пела, тоже вместо колыбельной, а той – ее мать. Из поколения в поколение передавалось. Моя бабка, мамина мама, из немцев, так что песня немецкая. Народная, наверное. Отец сам толком не знал. Если выживу – обязательно спрошу у него после войны.

Орлов помолчал, отдыхая, потом добавил:

– Если мы оба выживем. Он военный инженер, его сразу на фронт отправили. А кроме отца, у меня никого не осталось. А тебе мама пела колыбельные?

– Конечно, пела, – кивнул Михаил.

– Не знаю, наверное, что-то вспомню.

– Да ты что! – изумился Штейнберг. – Какой из меня певец? У меня слуха совсем нет, надо мной в школе на уроках пения все смеялись.

– Все равно… – голос Орлова уже не звучал, а шелестел. – Хоть слова скажи.

– «Спи, мое дитя, моя надежда, мой красавец, спи, жизнь моя, мой кадиш единственный».

– Кадиш? Что за слово?

– Старший сын. Ты не разговаривай так много, тебе нужно больше отдыхать.

– Чтобы быстрее поправиться, – уверенно ответил Миша.

– Да брось ты… – Орлов провел сухим языком по потрескавшимся губам. – Попить дашь?

Штейнберг поднес флягу, наклонил, хотел было отнять ее после первого же глотка, но передумал и дал раненому сделать второй глоток, потом третий.

– Все, – с напускной строгостью произнес он, – больше тебе нельзя.

– Можно, Мишаня, мне теперь можно… Ты меня не обманывай. Я не выживу.

– Прекрати! – рассердился Штейнберг.

– Не надо, Мишка… Я по твоим глазам все вижу… По лицу… Если бы у тебя была надежда, ты бы мне пить не давал… Я же не идиот… Подожди, я сейчас скажу…

Орлов снова замолчал, набираясь сил.

– Гитлер евреев уничтожает, – заговорил он, передохнув. – И в Германии у себя, и в других странах, на которые напал. И здесь будет то же самое. Если ты попадешь в плен – тебе не выжить. Возьми мои документы. А свои оставь со мной, пусть все думают, что я Штейнберг. Я умру, мне уже все равно. Если возьмут в плен, у русского Орлова будет шанс. У еврея Штейнберга ни одного шанса не будет. И чуда не будет. Война, Мишка, это не медицина, на войне чудес не бывает.