Оборотный город

На меня оно накатывает иногда и откатывает так же, без предупреждения. К тому же на карте прописано, что могила охраняется неким иностранным заклятием…

— То есть, ежели что, стало быть, упырей твоих первым делом разорвёт, а не нас? Это другое дело, это и по справедливости и по-божески будет!

— Нет, их задача — только найти. Обезвреживать и раскапывать будет… даже не знаю кто…

— Она не моя, — довольно жёстко оборвал я, и денщик понимающе промолчал.

Освещённое луной кладбище было удивительно красиво. Серебряный свет придавал покосившимся крестам и могильным холмикам какую-то удивительную прозрачную прелесть, словно бы они были сделаны из стекла или хрусталя. Хотелось присесть хоть под той вон печальной берёзой, привалиться спиной к мерцающему стволу и, внимая завораживающему стрекотанию кузнечиков, думать о вечном, бескрайнем и непостижимом…

О промысле Божьем, о перевёрнутом небе, о манящих и ласковых звёздах, да о чём угодно! Кроме, разумеется, двух толстых фигур, деловито дожидающихся нас у дороги, словно два бдительных суслика, вставшие на задние лапки.

Ну вот и прибыли, всем привет!

— Здорóво вечеряли, братцы, — с поклоном поприветствовали нас упыри.

— Родня, мать вашу, — скорбно покачал головой Прохор, но заводиться не стал и никого не тронул.

Я кивнул обоим, пожал руку Шлёме и собрался ещё раз бегло изложить тайную цель нашей миссии, но не успел. Началась псевдоинтеллигентская сцена покаяния…

— Иловайский, ты… ты не сердись, а? Сам не знаю, что на меня нашло, голодный был, наверное. Я же с головой дружу, и чтоб вот так без дела кидаться… Прости!

— Нет, прости меня! Хочешь, ударь! Бей меня ногами, по лицу со всей…

— Дури, — деловито подсказал Шлёма, и я опять попробовал перевести разговор:

— Ладно, ладно, проехали. Я всё простил…

— Нет, не всё! — в отчаянии взвыл Моня, заливаясь крокодиловыми слезами. — Покуда не простишь меня — землю есть буду!

— Ух ты, — сразу заинтересовался мой денщик. — А ну покажь как?

— Да будет вам ребячиться-то!

Но меня уже никто не слушал, всех перемкнуло. Прохор, на дух не доверяющий нечисти, пластал кладбищенскую землю кинжалом, а бледный от воодушевления упырь старательно запихивал её себе в рот, как сочные куски арбуза. Причём не переставая каяться…

— Ты ж меня… ням!.. другом называл, заступался за меня по-человечески, а не… ням! ням! И я же тебя как распоследняя… чавк!.. прямо в душу!

— Ты ешь-ешь, не разговаривай.

— А что я, он же подавится?!

— Ещё давай! Умру… нямк! ням! чавк!.. объевшись, пока не простишь, ибо… чавк! Ик?

— Да простил уже! — взвыл я, пытаясь отнять у Мони здоровущий шмат чернозёма с травой и червяками. — Шлёма, помоги мне его унять!

— Его уймёшь, как же… Совесть, она жалости не знает.

— Хватит умничать, дел полно.