Безжалостное обольщение

Она чувственно облизнула верхнюю губу. Этот столь выразительный знак растущего желания не ускользнул от Доминика — в бирюзовых глазах вспыхнул огонь ответной страсти. И тут раздался громкий стук в дверь.

— Одну минуту, Сайлас, — со скорбной улыбкой произнес Доминик и с явным нежеланием освободил грудь Женевьевы из мучительно-сладкого плена. — Снимай это, живо. — Большим и указательным пальцами он взялся за шнурок, стягивавший на талии панталоны, и те упали к ее ступням. Бросившись к шкафу, он выхватил оттуда какое-то шелковое одеяние с парчовыми кистями и накинул ей на плечи. — Это будет подходящим прикрытием.

Женевьева хотела снова заявить, что не станет надевать одежду Анжелики, но Доминик разрешил Сайласу войти, и пришлось повернуться спиной к двери, поспешно просовывая руки в рукава. Тут ей стало ясно, что халат не мог принадлежать Анжелике. Рукава доставали ей почти до колен, и обернуться в этот наряд она могла бы по крайней мере раза три. Ноги ее путались в складках, ниспадавших на пол и образовавших вокруг некое подобие многоцветного шелкового моря. Поэтому Женевьева и стояла неподвижно лицом к стене, пока у нее за спиной шли какие-то приготовления.

— Возьми эти вещи и высуши их, Сайлас! — Доминик собрал разбросанную одежду и вручил все невозмутимому матросу.

— Ты что, как жена Лота, превратилась в соляной столп? — поддразнил Женевьеву Доминик, его вибрирующий, глубокий голос звучал весело. — Ты уже минут десять стоишь как вкопанная.

Спеленутая необычным нарядом, Женевьева неловко повернулась:

— Боюсь, ходить в этом одеянии мне будет трудновато. Оно, видимо, принадлежит великану.

— Это принадлежит мне, но по сравнению с тобой, фея, почти любой покажется великаном. Снимай халат и марш в ванну.

Доминик скинул сюртук, расстегнул перламутровые пуговицы на манжетах сорочки и осторожно закатал рукава.

Увидев бронзовую кожу, мощные мускулы предплечий, Женевьева судорожно сглотнула. «Рукава он мог закатать лишь с одной целью», — рассеянно подумала она, борясь с парчовыми кистями. Только Табите позволялось мыть ее в ванне, вытирать полотенцем. Так она делала с тех самых пор, как родилась Женевьева. Мужчины этого никогда не делают. Или делают?

Доминик потрогал рукой воду в фарфоровой сидячей ванне и мягко позвал:

— Поторопись, вода остывает. Почему она так робеет? Прошлой ночью ей вовсе не было неловко. Она без малейших колебаний сама предложила ему себя, поддавшись необоримому зову собственной плоти. Что же изменилось? Может быть, дело в том, что сейчас день? Мысль была настолько нелепа и прозаична, что Женевьева чуть не рассмеялась. И, решив, что это обыкновенная нервозность, стоять столбом просто глупо, скинула халат.