Чёрная обезьяна

Она наклонилась, выхватила откуда-то из-под лавки тапки, бросила к моим ногам.

— Разувайся, а то грязишши…

С трудом снял ботинки, на каждом из них висела грязная, вперемешку с травой, борода.

Вослед за бабкой прошел в избу. Пацаненок сидел в маечке на кровати, худой и прозрачный настолько, что я поначалу даже тень его не разглядел — она тонко спряталась у недоростка за спиной.

— Привет! — сказал я ему. — Здравствуй, малыш.

Он посмотрел на бабушку, потом опять на меня, ничего не ответив.

— Про мать-то ему не говори, — сказала бабка просто. — Мать у него в отъезде, учится, нечего о ней говорить.

С трудом забравшись в карманы, я вытащил оттуда несколько деталей, синие, желтые, красные.

— Смотри, — сказал. — Из них можно строить.

Он внимательно посмотрел на высыпанные к его ногам детальки, но не коснулся их.

— Я хочу забрать его, — сказал я, повернувшись к бабке.

— Кого? — спросила она.

— Мальчика, бабуль, — ответил я. — У меня есть деньги, — заторопился я. — Его нужно лечить. Учиться ему нужно. Чего он здесь с тобой! Мы будем к тебе ездить. Я ему велосипед куплю… Я его усыновить хочу. Усыновлю его я.

С каждым словом мне всё сильнее казалось, что всё сейчас уладится, все обрадуются, засмеются, заговорят, пряники разложат на столе, самовар забурлит.

Но никто не смеялся, бабка, сидевшая на лавке, легонько потопала ногами, ноги были в валенках. На топотанье пришла кошка, головастая, как дыня. Обошла вокруг валенка.

— Ишь ты, — ответила бабка наконец. — Сморкну соплю и ее усыновлю, — передразнила она непонятно кого. — Ты чего себе намечтал, ночной леший? — спокойным голосом продолжала она. — Вот я тебе соберу дитя, и ты пойдешь посередь ночи невесть куда? Под дождем, в грязи? Твои колеса, я видала в окно, уехали. Ты сюда шел — руки висят, кожи не видать, весь черный и будто в шерсти: зверь лесной. А обратно куда ты пошел бы? А?

— Идиотина, — добавила она, подумав, и я поначалу даже не понял смысл этого слова, представил себе какую-то жердину.

— Ему же плохо тут, — никак не умея согреться, сказал я лязгающим ртом, произнося «ему» как «ымы» и остальное тоже невпопад.

— С чего бы это ему плохо? Это тебе плохо, а ему хорошо.

— Ты же даже не узнала, кто я такой, — вроде как рассердился я, но голос все лязгал, подпрыгивал и гыкал.

— А кто ты такой? — спросила бабка просто.

Я развел руками — словно ответ должен был раскрыться, выпасть, как плод, сам собой, но никак не выпадал. Я поискал его внутри и никак не мог вспомнить, на какую букву он начинается, какая-то не та буква всё просилась на язык.

Бабка неожиданно легко поднялась, пошла к двери, раскрыла ее, позвала меня.

— Иди-тка, — сказала, и меня будто что-то толкнуло под бок, мягко, но больно — как колобка звериный нос.

Я несогласно потряс головой.