Чёрная обезьяна

 — Даже если вслушиваться всеми ушами! Какофония была! Грохот! Жизнь выпадает как камнепад! Не ищи смысла — успевай прятаться!»

Дворники отчаянно жестикулировали.

Но все-таки зачем, к чему, отчего этот грохот? Если мне хотели объяснить, что я мерзость, — так я б и без того догадался!

— Родня, что ли, здесь? — спросил водитель и вырубил дворники.

Они остановились, и я перестал думать.

Пока придумывал, перебирая, подходящий ответ на заданный вопрос, водитель, будто обидевшись за молчание, сказал вдруг:

— Дальше не поеду, застряну.

Я вылез и, пока машина не уехала, с ревом разворачиваясь в скользких колеях, стоял на месте, чтобы не упасть.

Едва автомобиль скрылся, я сделал шаг и упал.

Размазался в грязях. Брюки, руки, щека, живот — всем этим прикоснулся черных каш, но почувствовал, что мало еще, мало.

Возился долго, привставал, чертыхался, опять садился — дорога не держала, сбрасывала со скользкого черного крупа. Наконец, догадался — шагнул с дороги прочь, в густую траву, крапивную, полынную поросль, пошел там, хватаясь грязными руками за колючие, кусачие стебли, тянул себя до черных домов, все пытаясь вспомнить, в каком из них видел ту бабку и того пацанчика, блядиного сыночка с подсохшей ручкой.

А первый дом и был их.

В нем едва приметный виднелся огонек — такой скромный, словно его прятали в ладонях.

Толкнул калитку, оказалась заперта. Долго ковырялся рукой меж прощельев забора, искал внутреннюю щеколду, рука, наконец, застряла, кисть сжало так, что ни вверх, ни вниз.

Дождь поливал, пальцы шевелились в темноте как черви, грязь отекала…

«Так и буду стоять до утра, — подумал. — Выйдет бабка, а тут вора калитка поймала…»

Рванул руку, забор зашатался, калитка качнулась и приоткрылась — я тянул ее не в ту сторону.

По кисти потекло теплое и красное тонкими струйками.

Где-то в недалекой сарайке отозвался сиплый петух.

Лизнул руку, почувствовал на языке вкус дождя, крови, крапивы, полыни, грязи — грязи больше всего.

Постучал еще рукой, потом ногой, потом один раз ударился лбом.

— Ктой-то к нам? — отозвалась баба Настёна через минуту. Ее бабой Настёной звали, вспомнил.

— Это от Оксаны! — громко ответил я и тут же напугался: ее ж убили, как меня поймут, что подумают.

Провернулся, как старый сустав, замок, из двери дохнул на меня запах сельской избы, тут же бабка включила в прихожке свет, я зажмурился.

— С того света, что ли? — спросила бабка и, сощурившись, некоторое время смотрела на меня. — Сам не из могилы вылез? — поинтересовалась, разглядывая меня.

— Упал, — пояснил я, отирая грязь на животе, на бедрах, на ногах.

— Чё ж ты упал не по-людски, — сказала бабка. — Упал бы в гроб, во гробе-то посуше, а ты как есть в яму сноровил.

— Можно войти? — спросил я, дрожа всем телом.