Чёрная обезьяна

Шея надламывалась, затылок ныл, я не справился, голову вывернули, и сидевший на спине стал орать: «Где носок? Где носок?» — с такой страстью, словно я подыхал у него под руками и только черный носок в зубах мог меня спасти.

Но тут дневальный крикнул, что шухер, и я тут же остался один, легок и свободен, с гудящей, как улей, головой. По лицу текла кровь, и какое-то время, не поднимая лба, я то слизывал, то сплевывал ее.

Приподнявшись на руках, я увидел Верисаева, который кусками, как хорошо пережеванный, извлекал носок из красного, с надорванной губой, рта.

Они гуляли на улице. Я встал ровно посреди детской площадки и, глядя налево, увидел его синюю рубашку, а присмотревшись вправо — ее желтое платьице.

Пацан всегда находился в гуще игры, а девочка держалась наособь; и хорошо, что не наоборот.

Он меня мог и не заметить, даже если б я час простоял, зато она примечала сразу.

Но тут пацан первый вскрикнул слово из двух одинаковых слогов, которое я тут же повторно сыграл на своем кадыке — так, что он съездил вверх-вниз, а потом завис как-то поперек дыхания.

Пока он бежал, мне казалось, что мои пятки прикипели к земле, а глаза полны струящимся горячим воздухом, словно за спиною что-то горит.

Он обнял правую ногу, я коснулся ладонью коротко остриженного детского затылка.

Зигзаг, совершенный синей рубашкой, изменил движенье воздушных течений на площадке, и девочка в желтом платьице почувствовала это щекой. Она не головой, а всем телом, перетоптывая ножками, развернулась к нам и тоже сорвалась с места, но уже молча.

Не добежав двух шагов, резко стала и, внимательно осмотрев меня, спросила:

— Ты домой нас заберешь?

Синяя рубашка тоже отстранилась, образовалась задранная вверх голова, и раздался повторный вопрос, но уже пацанячий:

— Домой пойдем сейчас?

— Домой? А? Домой? Нет! — ответил кто-то другой вместо меня, и кадык почему-то сразу встал на место.

— Почему нет? — спросила синяя рубашка, и брови на розовом лобике выстроились в странные линии.

— Почему нет? — спросило желтое платьице одними губами.

— Рано еще. Мама заберет, — произнеслось само собою, легко-легко.

«Куда ж я их заберу, — подумал почти радостно. — У меня и дома нет!»

В голове хорошо и бесстыже звенело, а зрение стало прозрачным и точным, оттого всё виделось в малых подробностях: крашенный в синее металлический забор, кустарник, кто-то нерадивый выбросил пустую пачку из-под сигарет туда — в детском-то саду, как нехорошо.

— Я ваш конструктор собрал, — вдруг совралось вслух.

— Которое ты сломал? — спросил у меня тот, что в синей.

— Которую ты сломал? — спросила та, что в желтом.

— Собрал, и, кажется, получилось, — соврал дальше, вроде как и не слыша вопросов.

Ноги сами собою понемногу пошли назад.