Обещай мне

Могу себе представить, чего он себе навоображал!

Корт не в первый раз ощутил раскаяние при мысли, что Филиппа стояла на пороге его дома – еще недавно их общего дома, – умоляя впустить ее, а он отказал ей. Он не помнил тогда себя от ярости. Приди она на следующий день, все было бы по-другому. Ах если бы можно было повернуть время вспять! Их жизнь сложилась бы иначе. Но кто мог подумать, что она решится на побег!

– Даже если Нэш видел этот злополучный синяк, – начал он с усилием, – он бы не рассказал об этом ни одной живой душе. Я дам руку на отсечение.

Филиппа задумалась, а когда заговорила снова, в голосе ее звучало раскаяние.

– Кроме дворецкого, меня видели твои соседи напротив, графиня Флинншир с дочерью. Выслушав отказ, я повернулась, чтобы уйти, а они как раз спускались по лестнице к коляске.

Неожиданно Корта захлестнула волна облегчения. До этой минуты он не подозревал, как много значила для него искренность Филиппы. Сознание того, что она предала его вторично, очернив в глазах публики, мучило его не многим меньше, чем измена. И вот теперь оказалось, что прозвищем «Уорлок» он был обязан вовсе не ей.

– Корт, поверь, я никогда не сделала бы такой низости! Я не рассказала бы никому, даже если бы что-то подобное действительно случилось, и уж тем более не солгала бы!

Она протянула к нему руки, словно умоляя поверить ей. Большие глаза Филиппы, казалось, не отражали лунный свет, а излучали собственное волшебное сияние.

Он усадил ее к себе на колени и обнял, упиваясь возможностью снова держать в объятиях это желанное тело. О да, она пахла полевыми цветами и теплым летним дождем. Кроме шелкового пеньюара и тонкой батистовой рубашки, на ней ничего не было, и он ощущал все изгибы, все округлости ее фигуры. Сердце забилось часто и неровно, кровь устремилась в низ живота, и Корт не сумел удержаться от стона.

– Боже мой, твоя нога! – встревожилась Филиппа. – Лучше мне встать…

– Да пропади она пропадом!

Корт взял ее лицо в ладони и потянулся к нему. Губы их встретились с лихорадочной жаждой, движения были судорожны, жадны, словно каждый без слов пытался сказать другому, что всегда желал его и что иначе не может быть.

Филиппа обвила руками шею Уорбека и ответила на поцелуй с пылкостью молоденькой девчонки и опытом женщины, уже познавшей радости физической любви. Грудь ее вздымалась, щеки горели, кожа стала невероятно чувствительной. Когда ладонь легла ей на грудь, она ощутила ее тепло, словно одежда не разделяла их больше. Уорбек распахнул пеньюар. Каким наслаждением было его прикосновение!

– Филиппа, Филиппа… – шептал он едва слышно. – Как же долго я этого ждал!..

Он наклонился и захватил сосок губами.

Невыразимое удовольствие пронзило ее, и невозможно было ему сопротивляться.