Объект 217

А он еще больше любить и жалеть будет. Нам, бабам, порой жалости хочется больше, чем слов любви. Ох как хочется! И того, и другого…

Сама едва не заплакала в голос, жалеючи и свою судьбу. И неизвестно, сколько времени бы сидели так, шмыгая носами, но послышался голос бабы Лялюшки:

– Зорька! Зоря, ты где?

Девчата пригнулись, принялись торопливо вытирать носы и глаза.

– Зорька, негодница!

Имя свое странное Зоря получила от отца.

– На зорьке родилась – Зорей и будет, – отмел он все иные предложения по имени.

– У нас половина поселка коров Зорьками зовут, – попыталась урезонить его мама, всегда боявшаяся любых нововведений. Скорее всего, наложила свой отпечаток на характер работа провизора: положено для лекарства отвесить семь граммов какого-нибудь порошка или отсчитать две капли из пипетки, – неукоснительно и безоговорочно будут семь и две. – Давай Полей. Или Катериной.

– Зоренька, – обнимал отец первеницу и столько нежности и ласки вкладывал в это имя, что иного уже не представлялось по отношению к дочери. Подмигивал матери: – Для остальных ребятишек тоже найдем только их, индивидуальные имена.

– А если вечером народится?

– Вечорой будет. Или Звездочкой.

Не успел. Не получилось придумать ничего более: Зоря оказалась и первеницей, и единственной. Очень мечтал построить отец свой дом, а лес для сруба издревле заготавливался зимой – так дольше потом служила изба. Не успел увернуться от падающего дерева, слишком много в ту зиму намело снега. По колено. Не отбежал на безопасное расстояние.

– Вот вы где, – обрадовалась баба Ляля, отыскав пропажу. Отметила сумрачный вид товарок, соотнесла причину с крестницей, но внимание на хлюпающих носах не стала акцентировать. – От ног отстала, пока вас нашла. Зорька, грудки уже выперли, как здравствуйте вам, а все еще неслухменая. Кому первая смена на ужин? Кыш!

Прогнала, освобождая себе место. Долго смотрела вслед девчонке.

– Чем-то никак душа ее не успокоится, – попыталась завести разговор со Стешей: наверняка судили-рядили как раз о причинах тоски да грусти.

Та, пока еще помнила наложенную на себя клятву, коснулась малой толики из узнанного:

– Говорит, Наталья наша с каким-то полицаем якшалась в оккупации.

– Петром, что ли? – усмехнулась глупости, ставшей сплетней, баба. – Да он же сначала у меня полторы недели жил. И что, его теперь ко мне в женихи лепить вареником?

Поманила Стешу к самым губам, огляделась по сторонам перед известием и прошептала главное:

– От партизан он был. А как потом поняла уже своим умом – вообще из Москвы, с Большой земли. С заданием каким-то важным прошел через фронт. С Натальей я его и свела. А ты – якшалась. Поякшаешься, если виселица за такую полюбовку грозила.

– А что же все молчали?! – удивилась и расстроилась Стеша.