Роман о двух мирах

Прошло секунд двадцать-тридцать, и на как будто бы мертвое лицо вернулся румянец, брови дернулись, губы дрогнули и раздвинулись в тяжелом вздохе. Бледные веки стали естественного оттенка – они открылись, и князь посмотрел прямо в принуждавшие к повиновению очи властного Учителя. Сильная дрожь сотрясла тело молодого человека: его прежде безвольные руки с силой и страстью обхватили пальцы Гелиобаса, и, все еще встречая твердый взгляд, который словно пронзал самый центр тела, князь Иван, как некогда Лазарь, встал и выпрямился. Гелиобас в этот момент отвел глаза, опустил руки и улыбнулся.

– Тебе лучше, Иван? – спросил он любезно.

Князь в недоумении огляделся. Он провел рукой по лбу, но не ответил. Потом слегка повернулся и заметил меня в проеме окна, куда я отошла в страхе и изумлении перед дивной силой Гелиобаса, проявленной так открыто и очевидно.

– Скажите мне, – обратился он ко мне, – я сплю?

Я не могла ответить. Я была рада увидеть, как он оживает, хотя все же немного боялась. Гелиобас осторожно пододвинул к князю кресло.

– Садись, Иван, – сказал он тихо.

Тот повиновался и закрыл лицо рукой, словно в глубоком и серьезном раздумье. Я смотрела в молчаливом изумлении. Гелиобас больше не сказал ни слова, и мы вместе наблюдали за задумчивой фигурой в кресле, поглощенной мыслями. Прошло несколько минут. Тихое тиканье часов в зале стало почти невыносимым – настолько громким оно казалось в полной тишине, что окружала нас. Мне не терпелось поговорить, задать вопросы, выразить сочувствие, и все-таки я не осмеливалась даже пошевелиться или произнести хоть слово. Внезапно князь поднялся – его движения были спокойны и величавы, однако словно исполнены странным смирением. Он подошел к Гелиобасу и протянул ему руку.

– Извини меня, Казимир! – сказал он просто.

Гелиобас тут же взялся за протянутую ладонь и посмотрел на молодого человека с почти отеческой нежностью.

– Ни слова больше, Иван, – ответил он, и его звучный голос прозвучал точно так же, как и всегда, мягко и радушно. – Нам всем приходится учиться, прежде чем что-то узнать, и некоторые из уроков суровы и трудны. Что бы ты ни думал обо мне, помни, что я тебя ни в чем не виню. Обижаться на неверующих – значит, показывать, что ты сам не вполне уверен в том знании, которое хочешь донести до остальных.

– Я хочу попросить тебя только об одном, – продолжил князь тихим голосом. – Не позволяй мне остаться и допустить новые ошибки. Научи меня, направь меня, Казимир, я буду самым послушным из твоих учеников. Что касается Зары…

Он умолк, как будто подавленный.

– Пойдем со мной, – сказал Гелиобас, беря его под руку. – Бокал хорошего вина взбодрит тебя. Какое-то время вам лучше не видеться. Позволь, я обо всем позабочусь.