Детектив-Ностальгия. Компиляция. Книги 1-11

– Вы не спрашивали, а мне-то к чему всякую ерунду вспоминать?

– Портрет Кутиковой, Паша, это не ерунда. Это возможный повод для убийства, а ты его утаил."

"– Ничего я не утаивал. Портрет Осмоловский рисовал, а я у него на подхвате был. Кутикову я голой не видел…

– Я все понял, – перебил я Волкова. – У меня к тебе больше вопросов нет, но я хочу, чтобы ты запомнил одну истину: «Не плюй в колодец – пригодится напиться». В этом следственном изоляторе содержатся несколько человек, которые с радостью окажут мне небольшую услугу. Они, каждый в своей камере, пустят слушок, что ты, Паша, стукач, мой тайный агент. В течение суток новость о тебе распространится по всей тюрьме, и тебя переселят на нары возле параши. Ты станешь изгоем. Ни один уважающий себя урка тебе руку не подаст и окурок докурить не оставит.

– Я… – начал было Волков.

Но я не дал ему продолжить:

– Ты надеешься на поддержку хозяина или кума?[41] Зря! Еще никому не удалось установить свои порядки в СИЗО. Воровские обычаи не обсуждаются, сведения о разоблаченном стукаче дополнительной проверки не требуют. Да, вот еще что! Тебе местные знатоки уголовного права уже напели, что в суде тебе переквалифицируют обвинение и ты выйдешь на свободу? Так оно и будет, только шлейф стукачества никуда не денется. На свободе стукачи не в чести.

– Я не знаю, что вы от меня хотите…

У Волкова затряслись губы, он был готов расплакаться в любую минуту.

– Почему ты лишился дара «оживлять» картины? – стал наседать я. – Только не ври мне про Осмоловского. Ты узнал, что он спит с Луизой, еще в прошлом году, а дар утратил в этом. Что произошло? Ты с Каретиной переспал?

– Не с ней, – вырвалось у паренька, но он тут же опомнился. – Ни с кем я не переспал, дар сам пропал!

– Не ври, сволочь! – Я подскочил к Волкову, схватил его за грудки. – Ты в первый раз занялся сексом, и внутри тебя что-то сломалось. С кем ты переспал? С Кутиковой? С Лапшиной?

– Ни с кем! – взвизгнул Волков.

Рванув в сторону, он освободился из моих рук, отбежал к сцене.

– Я больше ничего не скажу! – выкрикнул он. – Можете бить меня, пытать, каленым железом жечь, но я не стану…

Он запнулся на полуслове, не зная, как вывернуться, как скрыть то, о чем он больше не желает говорить.

– Ого, ты про пытки заговорил! – поддел я. – В первый же день в тюрьме ты рассказал сокамерникам, как тебя избивали в милиции, но ты молчал и никого не выдал. Паша, а кого ты мог выдать, если тебя арестовали за вазу? Ты же ее один в Каретину бросил, тебе никто не помогал инвентарем швыряться. Или мои коллеги из тебя хотели другие показания выбить?

Он посмотрел на меня с нескрываемой ненавистью, как загнанный в угол звереныш. Если бы в этот миг у Волкова в руках был пистолет, дни мои были бы сочтены.