Ночь со зверем

Казалось, прошла вечность, прежде чем доктор облегчил мою участь:

— Все нормально. — Его голос прозвучал напряженно.

— Что не так? — пытливо глянул на него.

— Возможно, аллергия, — нахмурился он. — Взял анализы, посмотрим…

— Да, — и он шагнул ко мне. — Дети людей сейчас через одного страдают… Давай поднимай футболку и дыши.

— Уилл, выйди, — приказал я. Тот зыркнул на меня недовольно, но послушно покинул комнату. А я посмотрел на Рона: — Не стоит. Это не твоя область.

Рон потер подбородок, опираясь на стол:

— Это связано с тем, что я оборачиваться не могу.

— Думаешь, последствия заключения?

— Может быть, да, а может, и нет.

Мы помолчали некоторое время, прежде чем он тихо заговорил:

— Как начался приступ? Что ты делал?

— Просто ответь, — с нажимом потребовал он.

— Пялился на Айвори и ребенка через окно.

— Не стоит тебе меня так хорошо знать…

— Я врач, — возразил Рон спокойно. — Не использую твои диагнозы против тебя. Мне надо знать, ты же понимаешь.

— Думал, что надо оставить ее в покое.

— Понятно. — Он оттолкнулся от стола и повернулся к чемоданчику: — Думаю, ты прав. Это — не моя область. Единственное, надеюсь, тебе объяснили, что мыслей, подобных той, которая тебя привела к гипоксии, держать в голове больше не стоит.

— Я думал, у нас свобода мысли, — огрызнулся.

— Твои мысли ведут тебя не туда, и ты сам прекрасно это знаешь. Думал бы по-другому, не было бы сопротивления…

— Не знал, что ты психиатр, — нахмурился я, отводя взгляд.

— Нет. Но самый верный способ облегчения симптомов — их принятие. Это работает. Сопротивление вызывает противодействие. Невозможно пробовать себя на прочность бесконечно.

Он подхватил чемодан.

— Когда о ребенке будет информация, дай знать, пожалуйста, — догнал его просьбой в дверях.

— Что, не в больницу? — послышалось возмущенное из гостиной.

Я медленно поднялся, прислушиваясь к себе. Где-то в теле что-то дрожало, остро реагируя на мое настроение и намерения. Казалось, сделай я шаг отсюда — умру на пороге. Но стоило подумать о девушке… и ребенке… все стихало. Мне хотелось к Айвори. Подняться к ней, приблизиться… Ей ведь там одной страшно. Впервые не только из-за меня. Она переживает за ына.

Смутное беспокойство дернуло и собственные нервы. Вариант, при котором с ее ребенком может что-то случится, я не рассматривал, и теперь был удивлен обнаружить, что мне не все равно. Я хочу быть там, с ней…

Я снова чувствовал. Так остро, будто мне отбило нюх прежде, но теперь он восстанавливался. И лечение было в Айвори.

Я вышел в гостиную и прислушался. Вот они — шаги навстречу, и казалось, что мне больше не страшно натворить непоправимого. Только стоило представить, что увижу ребенка, внутренности снова окатило адреналином, а в глазах потемнело.