Ночь наслаждений

 – Но она, должно быть, решила, что все равно должна уйти.

Он понятия не имел, сколько знал Грэнби об аварии с карриклом в Уиппл-Хилле. Как все остальные, он, скорее всего, считал, что это работа Рамсгейта. Но Энн, очевидно, думала по-другому, и стало ясно, что тому, кто пытался убить ее, все равно, если при этом погибнет посторонний человек. Энн никогда не позволит себе подвергнуть опасности одну из девочек Плейнсуорт. Или…

Дэниел на секунду прикрыл глаза. Она, возможно, решила, что защищает его. Но если с ней что-то случится…

Тогда погибнет и он. Ему не жить без нее.

– Я найду ее, – сказал он Грэнби. – Можете быть в этом уверены.

Энн бывала одинокой и раньше. Собственно говоря, она провела бóльшую часть последних восьми лет в одиночестве. Но, сидя на жесткой кровати пансиона, в пальто поверх ночной рубашки, чтобы хоть немного согреться, она поняла, что никогда не знала такой безысходности.

Такой ужасной безысходности.

Может, ей стоило уехать в деревню. Там чище. Возможно, не так опасно. Но в Лондоне можно затеряться. Людные улицы могут поглотить ее. Сделать невидимкой.

А также могут разжевать и проглотить.

В Лондоне нет работы для женщины вроде нее. Леди с ее выговором не работают швеями и продавщицами. Она обошла все улицы в соседних кварталах, довольно респектабельном месте, втиснутом между магазинами для людей среднего класса и жуткими трущобами. Она входила в каждое заведение, на котором висели таблички «Требуется персонал», да и туда, где табличек не было. Ей говорили, что она долго не продержится, что руки у нее слишком мягкие, а зубы – слишком чистые. Мужчины часто смеялись и похотливо смотрели на нее, предлагая совершенно другой вид занятий.

Она не могла искать должность гувернантки или компаньонки без рекомендаций, но две драгоценные рекомендации, бывшие у нее на руках, написаны на имя Энн Уинтер. А она больше не могла быть Энн Уинтер.

Энн согнула ноги, прижалась лицом к коленям и зажмурилась. Не хотела видеть эту комнату, не хотела видеть, какими жалкими выглядят ее вещи даже в таком крошечном пространстве. Не хотела видеть сырую ночь в окне и больше всего не хотела видеть себя.

У нее снова нет имени. И это так больно!

Словно в сердце сидит зазубренный острый осколок. Ужасная, тяжелая тоска, которая охватывала ее каждое утро. И все, что она могла сделать, – свесить ноги с кровати и поставить на пол.

Это не то что раньше, когда семья выкинула ее из дома. По крайней мере, тогда ей было куда идти. У нее был план. Не тот, который выбрала бы Энн, но она знала, что должна делать и когда. Теперь же у нее было два платья, одно пальто, одиннадцать фунтов и никаких перспектив, кроме проституции.

А на это она не способна.