Ночь наслаждений

Лицом он уткнулся в нежную кожу ее живота и вдыхал ее запах, борясь за контроль над своим телом. – Энн. Ты нужна мне. – Он поднял голову: – Сейчас. Ты понимаешь?

Он встал на колени и уже принялся расстегивать панталоны, и тут она сказала:

«Нет» – это значит, она не поняла? «Нет» – это значит, не сейчас? Или «нет, не…»

– Не могу, – прошептала Энн и потянулась за простыней в отчаянной попытке прикрыться.

Господи, только не это «нет»!

– Прости, – продолжала она с мучительной тоской. – Мне так жаль. О боже! Мне так жаль.

Она в панике вскочила с постели и принялась обертываться простыней. Но Дэниел прижал край, и Энн вновь отбросило на кровать спиной вперед. Но все же она продолжала дергать простыню, повторяя:

Дэниел все еще пытался отдышаться, хватая губами воздух и молясь, чтобы хоть это облегчило боль в паху. Он зашел так далеко, что не мог даже думать связно, не говоря уже о том, чтобы произнести целое предложение.

– Мне не следует этого делать, – пробормотала Энн, все еще стараясь прикрыться чертовой простыней. Но в этом случае она не могла отойти от края кровати. Он вполне способен дотянуться до нее: его руки были достаточно длинными. Мог обнять ее за плечи и оттащить назад, заманить в свои объятия. Мог заставить ее извиваться и метаться от наслаждения, так что она не вспомнит даже своего имени. Это он умел.

И все же он не двигался, превратившись в чертовски глупую статую, возвышавшуюся на кровати. Он стоял на коленях, сжимая застежки панталон.

– Мне очень жаль, – сказала Энн, должно быть, в пятидесятый раз. – Мне очень жаль. Я просто… не могу. Это единственное, что у меня есть. Понимаете? Это единственное, что у меня есть.

А Дэниел даже не подумал об этом. Что он за человек?

– Мне очень жаль, – сказал он и едва не рассмеялся абсурдности происходящего. Настоящая симфония извинений, неловких и совершенно диссонирующих.

– Нет-нет, – выдохнула она, все еще покачивая головой. – Я не должна была. Не должна была позволять вам, не должна была позволять себе. Уж я-то знаю. Я знаю.

Он с тихим проклятьем встал, совершенно забыв, что придавил простыню и из-за этого Энн никак не может отойти. Она немедленно побрела прочь, спотыкаясь, неуклюже раскачиваясь, путаясь в собственных ногах, пока не рухнула в ближайшее мягкое кресло, похожая на неуклюжего римлянина со сбившейся тогой.

Все это было бы забавно, если бы Дэниел не был так чертовски близок к тому, чтобы взорваться.

– Мне очень жаль, – повторила Энн.

– Перестань это повторять, – взмолился он. В голосе звучало раздражение… нет, скорее отчаяние, и она, должно быть, тоже это услышала, потому что сжала губы и нервно сглотнула, наблюдая, как он натягивает рубашку.