Няня поневоле

Заботливо укладывал в чемодан.

Щетка скользит по волосам. А я внутренне содрогаюсь от каждого движения.

— Поговорим, милая, — усмехается нехорошо Шмелев, стоит нам остаться одним в купе.

Больно тянет за волосы. Слезы льются из глаз, но я молчу, не давая мужу повода для радости и триумфа. Шепот тихий и зловещий достает до печенок.

— Я, конечно, мог бы настоять, Аполлинария, и тебя бы избавили от никому не нужного балласта. Ты захотела оставить, милая, а мне пришлось согласиться с твоим решением. Естественно, признаю твое отродье своим. Потом родим еще парочку детишек. Будет у твоей Людмилы постоянная работа. Только не заставляй меня пожалеть о принятом решении. В первый раз прерывать не рекомендуется, сам знаю. Но я уже устал от твоих выходок. Мы вроде обо всем договорились в больнице. Перестань дурить, милая. Не доводи меня. И запомни. Ты никому не нужна, кроме меня. Хромая или беременная, ты только моя. Уясни это, наконец…

Меня передергивает от его слов. Федор, не церемонясь, наматывает волосы на кулак и притягивает меня к себе. Нависает надо мной, сверля холодным взглядом. Внимательно всматривается в мое лицо, будто впервые видит. И считав эмоции, улыбается довольно.

— Тебе не о чем волноваться, Аполла. Пока ты моя жена, я позабочусь о тебе, — говорит вкрадчиво. Чуть сиплый шепот бьет по нервам. От каждого слова стынет кровь и леденеет душа. — Ты принадлежишь мне. Постарайся не забывать об этом. Или у тебя другое мнение?

— Я — ваша жена, — блею, превозмогая боль. По щекам градом льются слезы.

— Ну-ну, перестань, — нарочито ласково твердит Шмелев, отпуская хватку. Гладит меня по голове, вытирает слезы с лица. — Тебе нельзя волноваться, милая. Подумай о нашем сыне.

И когда я содрогаюсь, будто от удара, добавляет с улыбкой.

— Я люблю тебя, девочка. И очень скучал по тебе, — признается Федор Ильич, давая понять, что показательная порка закончена. Что-то напевает, заплетая мне тугую косу.

Руки мужа деловито перебирают пряди. И в каждом его движении чувствуется не ласка, а восстановление прав.

«Ты — кукла. Моя игрушка, — словно через суперзаботу пытается донести до меня Федор Ильич простую истину. — Твои чувства — ничто, желания тоже никого не интересуют. Я играю с тобой. Когда надоест, сломаю».

— Моя ж ты красавица, — хмыкает довольно. И поцеловав в губы, велит. — Надень красивое платье, и давай пообедаем. А потом полежим вместе. Поласкаемся.

От каждого слова мужа в голове бьет кувалдой. От любого его прикосновения меня кидает в дрожь. Молчу, опустив голову. Стараюсь не расплакаться.

Но как же тошно, господи!

Если разобраться, то во многом виновата я сама. Призналась Сергею в самый последний момент. А он… вместо того, чтобы поговорить, уехал.