Никто, кроме нас!

Кто-то, увидев идущих мимо под конвоем дружинников пленных, заорал истошно:

В ответ ему согласно взревели остальные:

– Наза-ад! – Верещагин встал на пути, поднимая руки.

Окажись в них оружие – его бы смяли. А так – разъяренные казаки остановились.

– Казаки, вы меня знаете! – надсаживаясь, закричал надсотник, раскинув руки в стороны. Американцы в ужасе жались за спины хмурых конвоиров, явно готовых отойти в сторону. – Казаки, не надо! Гляньте на них – вы же потом сами себя стыдиться будете! Стой, не надо! Казаки!

– А звезды на пацанах резать надо?! – заорал кто-то. – А девчонку, малолетку совсем – надо?! Бе-ей!!!

– Стой! – отчаянно крикнул надсотник. – Казаки! Мы же воины! Мы за Родину воюем! Так что ж мы пачкаться будем! Пусть их судят!

– Уйди, надсотник! – перед лицом Верещагина качнулся ствол.

– Ну давай, эти меня не убили, так вы прикончите! Стреляй, казаки, – а пленных убивать не дам!

Минута ползла долго-долго. Остервенело хрипело дыхание казаков. Кто-то из американцев громко, истерично молился, словно боялся, что его не услышат.

– Тьфу! – плюнул наконец есаул. – А!

Ворча и переругиваясь, казаки стали возвращаться к церкви. Верещагин перевел дыхание, бледно улыбаясь, пошел следом.

– Вот черт, думал – пришибет казачня бешеная… – начал он, обращаясь к Ларионову.

И только теперь увидел, что комбриг-партизан стоит на коленях в снегу, держа на руках укутанного в две куртки мальчишку – так, что торчали только грязные вихры и часть залитой синяком щеки. Ларионов плакал и шептал:

– Сережа… сы́ночка… Сережка, родненький, как же они тебя…

А мальчишка на его руках шептал – пар дыхания валил в воздух:

– Я ничего… папа… я ничего… остальным помогите, а я ничего… – и вдруг, вцепившись в отца черными от засохшей крови руками, закричал почти истерически: – Па-па-а-а, миленький, папа, не бросай меня больше, не бросай, не бросай!!!

Крик был невыносим, ужасен и в то же время полон такой дикой радостью, что надсотника пошатнуло.

Верещагин отошел в сторону и, сев на обломок стены, закрыл глаза…

…Так – сидящим на кирпичах – его нашел Пашка, притащивший термос с кофе.

Белый потолок. Он умер? Все-таки умер. Значит, где-то тут должны быть мать, отец, сестренки… Но почему так хочется пить? И еще… Где-то разговаривают…

– Сестра, серб очнулся!

Боже хотел сказать, что он не серб, а черногорец. Но вместо этого спросил по-русски у женского лица, всплывшего на белом фоне:

К ночи, когда из прибывшего наконец грузовика стали разгружать трупы, температура упала до минус тридцати пяти. В небе одичало и немигающе сияли крупные страшные звезды, свет прожектора над площадью казался холодным, деревня вдоль речного берега – вымершей.