Ничья…

Вернее, искушенная Ранья открывала для меня все более яркие страницы взаимоотношений между мужчинами и женщинами, тогда еще я мало чем мог удивить женщину, кроме природных инстинктов и внешности. Все было прекрасно, пока однажды она не призналась мне, что ее жадные сексуальные эксперименты не ограничиваются только мужчинами. Она считала себя бисексуалом и активно, как она выражалась, «прощупывала» эту свою сторону. И я даже в самом страшном сне не мог представить, кто станет для нее вот таким вот «объектом» для изучения себя… Для меня до сих пор загадка, как она смогла заморочить голову Амаль, скажи мне, что та сходила по ней с ума, я рассмеялся бы в лицо. Амаль была серьезной и целостной натурой, полная противоположность пустой и пошлой Ранье, я бы ни за что не поверил, если бы сам случайно не увидел, как они целуются за сараем.

В тот день Амаль заметила меня. А вечером тет – а – тет обо всем призналась. И самое ужасное, если для Раньи все это было легким развлечением, то для Амаль – настоящей влюбленностью, той самой, которая сносит крышу и может заставить натворить дел. Страшнее всего было, то, что она страдала от понимания всего ужаса и порочности ситуации для нее. В собственных глазах она была не просто лесбиянка, фактор чудовищный и обескураживающий в арабском консервативном обществе, она была еще и ее кузиной, той, которую, думала, любила запретной любовью. За такое бы Амаль не просто подвергли семейному остракизму, ее бы могли… да я даже не знаю…для семьи разглашение такой информации означало бы полный, абсолютный, бесповоротный крах…"

"А потом произошло самое страшное. Амаль была найдена в конюшне, с петлей на шее… Бездыханная… При ней – записка о постыдности ее любви, о том, что больше не может жить с этим грузом стыда и позора, что все зашло слишком далеко. Из благородства девушка не написала, кто же был виновником ее личной трагедии. И когда все мы с ужасом смотрели на то, как снимают ее тело, когда их отец сотрясался в беззвучных рыданиях, обнимая истерящую мать и сминая в руке чертовы листы бумаги с последними словами девушки, я неотрывно смотрел на бледную Ранью, зато все – на меня… Ранья поняла, что я все знаю. А может, просто решила понадеяться на мою порядочность. Ее родители в тот же день из Парижа приняли поспешное решение забрать ее с фермы уже следующим утром, что и понятно. Для них она была драгоценной доченькой, пережившей мощнейший стресс – самоубийство кузины. А накануне своего отъезда, ночью, она пришла ко мне в слезах, умоляя, чтобы я взял вину на себя. Дескать, мне за это ничего не будет, я ведь внук президента, а в письме не было ни слова о «виновнике» суицида, даже в этом сестра Карима осталась благородной до конца… И я взял, не ради Раньи, а ради Амаль.