Ничья…

Первое, что почувствовала – радость… Он пришел… Сейчас, она поговорит с ним, прояснит, горячность вчерашнего дня должна была остыть.

Он обводит ее взглядом, сглатывает. Взор Влады падает на его вздымающийся кадык. Неимоверно сексуальный, манящий…

Не спрашивая ее согласия, набрасывается на нее, поднимает под ягодицы, прижимает к ближайшей стене, предусмотрительно поняв, что охват камеры туда не попадает. Целует страстно, призывно.

Она вдруг замечает перевязанную опухшую руку со следами запекшейся крови на бинтах.

– Боже, Васель, что это? –пытается взять его кисть, вырваться из его захвата, чтобы осмотреть повреждение, видно, волнуется, переживает. Не до игр… – сильно болит?

– Сильно болит, не рука, – шепчет он полупьяным от возбуждения и переполняющих эмоций голосом, – на хрен руку, иди сюда.

Снова прижимает к себе так, что дыхание спирает, резко снимает полумокрую рубашку, сам намокая о влажности ее тела, хватает затуманенным взглядом прилипшее к женским изгибам белье, не предназначенное для купания, поэтому теперь едва скрывающее что – то от взора посторонних.

– Ты так плавала? Под камерами? – шепчет зло, ревностно, но неизбежно возбужденно, – поговорим потом об этом, серьезно поговорим.

Но его слова не звучат, как угроза. Сегодняшний Васель другой… Не тот, что вчера… Стаскивает мокрый лифчик, пытается снять трусы, но они предательски прилипли к ногам, нетерпеливо разрывает.

Входит быстро, надрывно выдыхая, закидывая голову от удовольствия…

Они не сдерживают себя, это форменное сумасшествие, продолжающееся несколько минут. Разрядка опять мощная, стреляющая, возносящая к звездам, которые стали потихоньку собираться на вечереющем небе…

– Сдохнуть, как хорошо… – шепчет он ей в шею, прикрыв глаза и все еще содрогаясь от оргазма… – С тобой всегда только так, Влада…

***

Теперь они сидят на мягком диване. Она в его футболке на голое тело, он с обнаженным торсом. Оба расслабленные, довольные. Влада занимается его рукой, сокрушенно возмущаясь тому, какие глубокие порезы от стекла. Она даже как – то умудрилась вытащить пинцетом небольшой осколок, видимо, упущенный из виду обработавшим руку Аделем. Ей словно больно за него. Он чувствует это и ловит себя на мысли, что ему приятно, что она так волнуется… Никто так раньше за него не волновался. Только формально. Как за тело государственной важности, как обычно сухо говорят телохранители о своих объектах. Та же Мирна сегодня поинтересовалась о его ране деланно, бегло… Все фальшивка, кроме Нее.

Мажет зеленкой один из порезов, он шипит от боли, нарочно, чтобы снова вызвать этот обеспокоенный блеск в ее глазах. А она дует, как в детстве, на рану. И тут же, как назло, в голову лезут другие картины – про то, как пырнула Карима.