Ничья…

По исламу ты просто не имеешь право продолжать изображать несчастье на лице… Четыре с половиной месяца истекли. Я дал тебе даже больше, чем положено Жизнь продолжается… Увижу тебя снова в этих унылых шмотках, раздену публично, догола. Даже если это будет при всех работниках резиденции., – поворачивается и уходит… А она снова глотает воздух ртом от возмущения и тремора. Вот и настал тот момент, когда Васель снова показал свою хищную личину…

Он заходит в соседнюю комнату со спальней Влады, уже несколько месяцев являющуюся его тайным прибежищем, а она даже и не знает этого. Злобно бьет по стене. Совсем уже помешался на ней… Ругает сам себя. И смеется – зло смеется, саркастически. Что нет у него противоядия от ее яда… Что околдовала его, не отпускает… И время над этим не властно… Ненавидел себя за то, что сделал с ней в день смерти Карима. Он лично, инкогнито, сорвался на Кипр за ними, чтобы исполнить его волю, забрать ее и его сына, защитить, утешить, помочь, а когда увидел мальчика, слов не понадобилось. Если и было в этом мире очевидным, то это то, что перед ним был его сын, его точная копия. Никаких сомнений быть не могло. Вмиг накрыла такая злость, ярость, обида, боль…К ней – за то, что сделала, что молчала, что лишила его радости любить и растить сына, что отдала его другому, а еще к себе – что все это время бегал вокруг нее незримо, посылал цветочки, но даже не подумал проверить, узнать, представить, что этот малыш его… Прошляпил то, что все эти годы было под носом, хренов проницательный стратег, маниакально отслеживающий ее фото, и ни разу не поинтересовавшийся фото ее ребёнка, не желая даже думать о нем как об отпрыске соперника…

Специально сделал это с ней там, в той самой проклятой комнате, где два года назад стоял за дверью, смотрел на нестерпимо красивое море, яркое солнце, и сгорал заживо, слыша ее подавляемые всхлипы от близости с тем, кого она предпочла ему…. Кому нежно вытирала раны, обрабатывая зеленкой, а не пулю в сердце всадила….Думал – трахнет ее там, как последний урод, на брачном, сука, ложе – и боль отступит, займет ее место презрение, брезгливость, будет тошно и от нее, и от него самого… Но нет… Глупец, как только тронул ее, как только вошел в ее глубину, словно накрыло с новой силой… Вспомнилось даже то, что, казалось, время вылечило….Вмиг стал тем же одержимым ею мальчиком, на встречах и совещаниях думающим не о работе, а о ее зовущей тесноте…."

"И вот теперь – припал к ее губам – и просто крышу снесло. Думал о них все эти месяцы… Хотел их вкус, хотел их мягкость, хотел их теплоту… Она выряжалась в эти черные тряпки – а его каждый раз током прошибает при их встрече… Эти ее обтягивающие черные джински и футболка.